Единственная крестьянка на Руси, которая стала царицей — Екатерина I, жена Петра. Точка отсчета обозначена — Петр (по принципу «свита указывает короля»), Внесение папского, католического начала — это уже Павел I, именно за это и убитый (тайный его указ о постепенном введении католичества опубликован Александром почти сразу после убийства). И возведение Екатерины, и убийство Павла было осуществлено эзотерическим кругами. Но всю эту цепь замыкает желание стать Богом (у Пушкина — «владычицей морскою»). И здесь мы переходим к существу «иоанновой эзотерической теории».
Находясь на уровне космических циклон, природного дуализма, неизбежного наличия + и —, левого и правого, эзотеризм, обращаясь к высшей, религиозной области, перенес эту двойственность и на Христа. Мессианский путь Иисуса словно расщепляется на дело искупления, жертвы и дело царства. Возникает необходимость единство Мессии подменить ожиданием «Другого», который в конце истории дополнит женскую пассивность искупления мужской царственностью теократии. «Иоанновы»[56] сомнения довели функциональные различия 1-го и 2-го пришествия, различия деяний, до различия деталей, до различия личностного, субстанционального. Дуализм мужского и женского порождает здесь дуализм личностный, дуализм Иисуса и Другого. И это — не отвлеченный момент теории, а нерв, проходящий через всю русскую действительность и литературу.
А. Блок (у него есть пьеса «Рамзес», а «Роза и Крест» хорошо известны) буквально воспроизводит «иоанново сомнение» в знаменитом финале «Двенадцати» — не в том дело, что красногвардейцы «недостойны» Иисуса, который идет с ними сейчас, а в том, что именно он с ними, а надо, чтобы шел Другой. Ключ к философии «Мастера и Маргариты» Булгакова в том, что его герой, которого нельзя отождествлять с Христом, носит талмудической именование Христа «ha-nozri» — Другой. Личностный дуализм «Искупителя и Судьи» противопоставляется строгому христианскому монизму, видящему в критических точках истории одно и то же Лицо.
Но так как Россия — «Новый Израиль», то по «бело-голубому христианству» мессия, которого ждут иудеи, и лицо второго пришествия по «эзотерическому христианству» — есть русский царь, царь последнего «божьего народа»[57], то решение будет зависеть от царя, который будет совершенно равен Христу. Но сначала царю предстоит быть свергнутым и много пострадать.
В свете этой теории становится ясным и нежелание Александра ликвидировать тайное общество, которое он так буквально выпестовал и взрастил, и удары плетьми в 1836 г., когда его хотели освободить от наказания. Пушкин многократно читал в Евангелии от Марка: «Проходя же близь моря Галилейского, увидел Симона и Андрея, брата его, закидывающих сети в море; ибо они были рыболовы. И сказал им Иисус: идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков» (I, 16–17). «Рыбак» Александр, как почти до основания упрятав смысл сказки, считал Пушкин, пытается уловить в свои сети «рыбку» — его самого, но останется у разбитого корыта. Но сеть оказалась и тоньше, и прочней, чем думал поэт. И если камер-юнкерство, которое приковало его ко двору, можно было, в принципе, преодолеть, то финансовая трясина, стремительно затягивающая Пушкина в 1834-35 гг., поднимала вопрос на другую, ступень.
Побег (мысль о нем не оставляла его в эти годы) при таких долгах ставил вопрос о чести, через что Пушкин переступить, разумеется, не мог. Весь 1835 г., все мысли оказались сосредоточенными на неотвратимой близкой смерти, он ни о чем другом вообще не пишет тогда. В стихотворении «Из Шенье» (20 апреля 1835 г.) Пушкин обращается к одной из версий мифа о Геракле, где он предпочитает страданиям добровольную смерть — самосожжение. В конце марта он записывает одно из самых странных своих поэтических пророчеств: «Чудный сон мне Бог послал — с длинной белой бородою в белой ризе предо мною Старец некий предстоял. Он сказал мне: „Будь покоен, скоро, скоро удостоен будешь царствия небес, скоро странствию земному твоему придет конец. Уже готовит ангел смерти для тебя святой венец…“». В «Полководце», посвященному Барклаю де Толли, опять возникает тема смерти, но уже в другом ракурсе: ее искание (хорошо известно, что Барклай искал смерти на Бородинском поле, под ним было убито 5 лошадей). В июне 1835 г. появляется «Странник», острое ощущение близкой смерти как бы несколько отдаляется, наступает осень — пора творчества взлета для Пушкина, он в Михайловском, но писать не может. На сердце камень. Из поэтического искания смерти все выливается в практическое. В начале 1836 г. происходит знаменитый «дуэльный взрыв» — столкновение с С. Хлюстиным, с князем Репиным, В. Соллогубом по абсолютно пустяковым причинам.
56
Ложно истолкованные слова Иоанна Крестителя: «Ты ли тот, которому должно прийти, или другого ожидать нам» (Евангелие от Луки, 7,20) положили начало тенденции, приведшей к образованию системы взглядов, названной «иоанновым эзотеризмом».