Георга Фрапана через день после ареста проволокли через полгорода с надетой на шею веревкой в палец толщиной. Перебитые руки были связаны, истерзанные ноги еле передвигались.
Вообще-то, приговоренных, да тем более пытанных, было принято везти на телеге, но в данном случае преступника для пущего позора заставили идти на казнь своими ногами, в чем нас убеждает иллюстрация из парижского кодекса Каурсэна 1490 года.
На голову немцу нацепили чалму в знак принадлежности к врагам ордена и острова. Рядом с ним шел францисканский монах Антуан Фрадэн в качестве исповедника, а перед хорошо охраняемой процессией шли трубач и герольд с жезлом.
Множество рыцарей и высших орденских чинов окружало виселицу (магистр не пошел глядеть на конец негодяя), а за ними толпился простой народ. Призвав толпу к молчанию, сарджент огласил приговор:
— Георг Фрапан, за все свои вины перед Господом Иисусом Христом, Орденом святого Иоанна и жителями города Родос, коих ты нечестивым обманом хотел предать в руки нехристей, ты приговорен быть повешенным за шею и висеть на виселице, пока не будешь мертв, мертв, мертв!
Были соблюдены все необходимые формальности, включая раздевание (так что на немце осталась лишь длинная белая рубаха и позорящая чалма). А после последнего напутствия брата Фрадэна злокозненный изменник был повешен, как отметил Каурсэн, при полном одобрении родосцев.
Перефразируя Франсуа Вийона, чуть было не оказавшегося в подобном же положении, можно сказать: "И сколько весит этот зад — узнала эта шея". Великий же магистр собственноручно написал на маленьком клочке пергамента: "Мизак, я последовал твоему благому совету и повесил мастера Георгия. Такова будет судьба всех шпионов, засланных в город Родос" — и подписался, после чего прикрепил записку к стреле и собственноручно отправил ее адресату под смех и единодушное одобрение окружавших.
Изобличение и повешение столь злобного, хитрого и опасного врага вызвало и у обычных жителей, и у членов ордена просто праздничное настроение и ликование; только и разговоров было, что о повешенном немце.
…Ни Элен, ни Лео не ходили смотреть на казнь Фрапана — оба они считали себя выше подобных кровожадных развлечений толпы, а кроме того, раз выдалась возможность побыть вместе, неужели тратить ее на этакое? Нет, они снова вместе, нежны и трепетны, словно впервые соединились на ложе любви, только какое-то горестное предчувствие все равно тяготеет над их альковом, смущая души… Постоянное зрелище умерших и убитых, проносимых на носилках с прицепленными к ним фонарями под унылое пение католических монахов в колпаках или не менее безрадостные византийские похоронные распевы, так и нашептывало, что сегодня-завтра так понесут и тебя, закидают землею на прокорм червей, и прах во прах возвратится, а душа — к Тому ли, кто дал ее, или как?.. Что там, по ту сторону жизни? Остаются ли чувства, сознание, разум, любовь?.. Хорошо, если да, а ну как нет? Тогда как вдоволь насладиться ими здесь, в царстве разгулявшейся вовсю смерти, под адский гром турецких пушек, под постоянное memento mori[34]?.. Не выпускать друг друга из объятий, сохранить хоть в памяти каждый локон волос, каждую искорку взгляда, мелькнувшую лукавинку в уголках губ…
Однако не будем об этом. Перо историка, как и его сердце, уже слишком сухо для того, чтобы создать на века историю безумной любви на развалинах пылающего Родоса. Пора подводить к концу историю родосской осады, осталось уже недолго.
Известие о горестной кончине Фрапана повергло Мизака в полное уныние — если раньше он возлагал на него довольно большие надежды, теперь приходилось что-то придумывать самому — а более ничего не придумывалось. Те мелкие пакостники, что еще оставались внутри крепости, после разоблачения и казни Георга совсем по норам и щелям попрятались и никаких признаков ни жизни, ни деятельности не выказывали. Решив довериться коллективному разуму, Мизак созвал своих полководцев и начал, как говорится, думу думать.
Бейлербей Анатолии, малость оправившийся после полученной в деле 19 июня раны, стоял за крупный штурм итальянского поста. Остальные эту идею особо не поддерживали, справедливо опасаясь, что и здесь им как следует наподдадут. Анатолиец, как всегда, доказывал, что иоанниты сильны именно на море, отчего было сугубо ошибочно ввязываться с ними в схватку на воде, где они пожгли и потопили массу кораблей.
— Только на суше, — пылко говорил он, — мы имеем сокрушающее преимущество, которым мы, по сути, толково так и не воспользовались.