— Все, как у людей… — мрачно заметил кто-то.
Двое турок, явившихся накануне к коменданту Альва-рецу, степенно стояли в стороне от галеры, ожидая, когда тот явится сам и пригласит на борт их.
— Братья, — завопила внезапно одна бритая голова с клочком волос, — во имя Аллаха, милостивого и милосердного, помогите! Уж третий год, как я здесь мучаюсь, выкупите меня у этих псов! У меня жена, дети!
Отборно бранясь, здоровенный комит неожиданно проворно для своей стати вылез из парусно-порохового отделения вверх по левому трапу к четырнадцатой скамье — около главной мачты — и, сорвав с шеи дудку, принялся нещадно стегать турка серебряной цепью, приговаривая на странной смеси турецкого и итальянского:
— Сколько раз говорено — молчать! Молчать! Кому сказано? Еще слово, и я прикажу вырвать тебе твой поганый язык, а ты знаешь, что я слово свое сдержу!
Не смотря на избиваемого, один из турок спокойно и негромко произнес:
— Терпи, брат. Мы почти в таком же положении, что и ты — разве что не прикованы. Изгнанники, над которыми веет ледяной ветер смерти. Не постигнет нас ничто из того, что не начертал нам Аллах. Уповай на Него — жизнь подобна колесу. Сейчас ты внизу, потом уже и наверху. Когда воцарится великий султан Зизим, будет мир с христианами, многие обретут свободу. Возможно, и ты.
— Почтенный, — одернул его второй турок, — не время доверять слова ветру, он может донести их не в те уши.
Тот несколько раз кивнул, и оба замолчали. Комит, от-лютовав, спустился к своим запасам — для того, чтоб обнаружить, что, пока он восстанавливал порядок на судне, бутыль, из которой он распределял вино, опустела, причем безвозмездно, а прежде жаждавших и след простыл. Зарычав, комит схватил большую плетку и опять полез наверх — понятно, для чего.
Тем временем слуги ордена в сопровождении двух капелланов принесли к галере тело рыцаря, проведшее ночь в часовне. Один из слуг, идя рядом с носилками, меланхолично отгонял зеленой веткой назойливых мух.
Комит знал, что и этот груз поплывет с ними, поэтому переключил свое внимание и заботы на тело. Перепоручив экзекуцию турецкого раба одному своему подкомиту, второму он велел взять несколько матросов и растянуть между носовой и кормовой платформами тент, который прикрыл бы от палящего летнего солнца не только гребцов, но и мертвого рыцаря.
— Все поменьше вонять будет… — проворчал комит и пошел на корму, в ахтерпик[45], докладывать капитану о принятых мерах и о том, что команда уже распределена на три смены и готова к отплытию.
— Проверь еще раз, нет ли течи в оружейной, — наставительно сказал капитан. — А то видел, что стало с доспехами?
— Вода больше не поступает, сам за починкой следил. Ржа вся удалена.
— То-то что, не удалять надо, а следить, чтоб вообще не появлялась! — проворчал начальник. — Порох сух?
— Да. Проверено.
— Колбасы, галет, вина достаточно?
— До Родоса вполне хватит и обратно тоже, а дрейф нам не страшен.
— Ну, ступай тогда… Не забудь трубы, когда на борт вступит комендант!
— Не стоит беспокоиться, господин, свое дело знаем…
После знатного трупа орденские слуги в сопровождении санитаров доставили на борт троих измученных беглецов из турецкого плена и пронесли их на нос, спустившись по правому трапу от двадцать третьей скамьи в так называемое докторское отделение, где на время плавания помещались больные и раненые. К их услугам был корабельный врач с помощниками и полным набором хирургических инструментов. Там же заодно хранились и канаты.
Едва разместили больных, под положенные его статусу трубные звуки брат Альварец вступил на борт галеры вместе с двумя достопочтенными турками, несколькими рыцарями и десятком сарджентов.
Капитан услужливо приветствовал коменданта и братьев ордена, сказав, что его каюта в полном распоряжении дона Альвареца, но испанец не обратил внимания на эти льстивые заверения — это и без того было понятно, а капитану, рыцарям и турецким гостям придется располагаться вместе со всеми, в проходе под тентом.
Капитан отдал команду к отплытию, комит зычным голосом повторил ее, и все три смены гребцов единодушно ударили веслами по ярко-синей водной глади, белоснежно вспенив ее. Рыбацкие домушки греков вместе с громадой замка стали быстро отдаляться, и вскоре уже только величавые древние горы были видны за кормой. Две смены гребцов стали отдыхать, как и положено после выхода из гавани, а третья под мерный стук большого кожаного барабана налегала на весла. Слабый ветерок иногда игриво развевал большие кроваво-красные флаги с белыми крестами на них — флаги Ордена святого Иоанна Иерусалимского…