<…> жизнь большинства людей неизменно вынуждена являть собой подражание. Мысль — это труд, на который способны немногие; истина же требует для своего постижения равное количество отваги и проницательности <…>.
<…> немногие способны избавиться от уз, что тяготят их, и бороться за самопознание; еще меньше тех, кто, обретя искомый талисман, способен направить полученную после такого просвещения энергию на цели, которые близки его естеству.
Именно такую нравственную эволюцию, доступную, по мнению автора, лишь немногим, претерпевает его герой. Отказ Мей Дейкр выйти за него замуж повергает герцога Сент-Джеймсского в отчаяние, пробуждает в нем «исконные семена человеческой добродетели» (Ibid.: 324), и, когда Джордж Огастес думает о Мей, его мысли обращаются «только к тому, что является чистым, святым, прекрасным, спокойным и светлым» (Ibid.: 246). Идеальный образ женской красоты, глубоко запавший ему в душу, помогает молодому герцогу стойко переносить удары судьбы. Непомерные траты на обновление лондонского особняка наносят серьезный удар по кошельку юноши. Он теряет огромные суммы за игрой в карты, картина которой представлена у Дизраэли с хогартовской беспощадностью:
В комнате было, разумеется, жарко, как и должно быть в этой преисподней. Там они и сидели, сгрудившись, совершенно забыв обо всём, кроме напряженной игры, за которой они неотрывно следили. В комнате, если не считать Тома Когита, не было ни одного человека, который сумел бы вспомнить название города, где они жили. Почти затаив дыхание, сидели они там и во все глаза следили за каждым ходом карточной игры, и каннибальская свирепость на их лицах выражала совершенную неспособность сочувствовать своим собратьям по рождению. Все формы коллективного существования были давно позабыты.
Герцог Сент-Джеймсский разорен, но наградой ему служит нравственное возрождение. Он излечился от себялюбия. Он «скорее готов жить с Мей Дейкр в хижине и ежедневным трудом зарабатывать хлеб для них обоих, нежели быть предметом обожания всех красоток этого Вавилона (имеется в виду конечно же Лондон. — И.Ч.)» (Ibid.: 255). Долг, как его понимает молодой герцог, подсказывает ему воспользоваться своим наследственным правом пэра Англии и выступить в Палате лордов в защиту закона, предоставляющего той части британской аристократии, которая исповедует католическую веру, политическое равноправие с остальными избирателями страны. Произнесенная герцогом речь производит сильное впечатление на Мей Дейкр, к тому времени уже утратившей свое предубеждение против Джорджа Огастеса. Герой завоевывает сердце возлюбленной, а роман получает счастливую развязку.
Автор называет свое произведение «наполовину модой, наполовину страстью»[57] (Disraeli 1903: 224). Если своей внутренней предрасположенностью к добродетели Джордж Огастес Фредерик гораздо больше, чем Вивиан Грей, напоминает филдинговского Тома Джонса, а перипетии его любви к Мей — отношения Дарси и Елизавет Беннет в остиновской «Гордости и предубеждении» («Pride and Prejudice»; 1813)[58] (тем более что дизраэлевским персонажам свойственны те же черты «гордости» и «предубеждения», что и персонажам Джейн Остин), то сфера общения героя и героини «Молодого герцога» практически полностью принадлежит к фешенебельной светской жизни. Андрэ Моруа пишет:
[Дизраэли] доставляло удовольствие описывать царственно роскошные приемы, толпы лакеев в пурпуровых с серебром ливреях, столы, уставленные золотой посудой, бриллиантовые ожерелья на шеях женщин, играющие темными огнями наследственные сапфиры и рубины, изысканные меню, повозки, наполненные апельсинами и лимонами из оранжерей молодого герцога <…>.
Как полагает Мэтью Роза, именно благодаря этому орнаментальному стилю, присущему описаниям фешенебельной жизни в «Молодом герцоге», данное произведение Дизраэли занимает особое положение среди светских романов: «Всё самое лучшее — золотая посуда, замки, пятьдесят тысяч фунтов годового дохода, содержанки, азартные игры, балы, танцовщицы — всё, что имеется в восточной палитре Дизраэли, щедро подарено этой книге». Но, замечает исследователь, «хотя в ней присутствуют практически все черты успешного светского романа», ее всё же нельзя признать подлинным образцом данного литературного направления; это «не просто очередной светский роман, но светский роман, которому суждено поставить точку в своем жанре» (Rosa 1936: 108, 109).