Саммер встала и потянулась, как кошка. Она уже собралась налить себе выпить, но вдруг заметила коробку в углу комнаты. Все остальное в кабинете находилось в полнейшем беспорядке, но коробка, вернее, ящик был тщательно разделен на секции, выкрашенные в разные цвета. В них хранились газетные и журнальные вырезки и фотокопии писем. Он был втиснут между книжным шкафом и большим огнетушителем, не то что спрятан, а определенно передвинут в безопасное место, подальше от чужих глаз и от общего беспорядка.
Саммер осторожно вытащила ящик и понесла на кухню. Вырезки были сложены по датам. Почти все относились к делам, на которые, так или иначе, повлияла реформа наказаний и приговоров, проведенная Алексией.
Некоторые истории были воистину ужасны.
Дайя Гинеску, румынская иммигрантка, отбывавшая четыре года за воровство в магазинах, узнала, что ее срок увеличили до семи лет. Поэтому ей не позволили сидеть у кроватки сына, умиравшего от лейкемии.
Остальные истории были обычными, вышибавшими слезы и раздутыми прессой до трагических пропорций. Саммер было трудно сочувствовать, например, Даррену Найлзу, профессиональному взломщику, чья невеста бросила его, узнав, что свадьбы придется ждать еще полтора года.
Но подавляющее количество публикаций относилось к одному человеку, Санджаю Пателу. Осужденный за перевозку наркотиков, что яростно отрицали его защитники, считавшие, что Санджая подставили, Пател повесился в тюрьме, узнав о продлении срока.
Саммер обвела пальцем фото Патела. Было в нем что-то славное, нежное и грустное. Если Санджай Пател и перевозил героин, можно было догадаться, почему наркокартель выбрал именно его. У него идеальное лицо для «мула»-перевозчика, совершенно бесхитростное. В темных глазах сияла невинность цельной личности.
Его так называемые друзья, однако, были далеко не невинны. Рядом со снимками Патела лежали фотокопии трех угрожающих писем, посланных Алексии де Вира. Два написаны от руки, грамматика и орфография заставили бы покраснеть пятилетнего ребенка, – и принадлежали одному автору. Судя по набору непристойностей и оскорбительных слов – мужчиной. Но Саммер шокировал не язык, а ненависть, пылавшая в каждой строчке. Автор жаждал «пирирезать» глотку Алексии так, чтобы она вопила, как «вижащия гребаная свиня», отрезать ее титьки, заставить платить за то, «чо ты сделала ванючия и…».
Третье письмо было более грамотным, цитировало Писание и призывало гнев мстительного Бога в «наказание за грехи Алексии». Саммер не знала, какое из писем ужасало сильнее. Она не слишком любила Алексию, особенно в этот момент. Но от таких угроз ей стало страшно.
Интересно, как Майкл их раздобыл и почему хранил. Связаны ли они с его тайной, с тем «скверным», что сделал кто-то близкий? Или он просто беспокоился о безопасности матери, особенно об ее охране на празднике в Кингсмире? Возможно. Но это ничего не проясняло. Алексия в качестве министра внутренних день имела в своем распоряжении круглосуточную защиту полиции и секретной службы. Что-то тут не так.
В ящике были и другие вещи, возбудившие любопытство Саммер. В одном файле, усеянном желтыми стикерами, на которых красовались даты, лежала связка документов, относящихся к премьер-министру: письма, написанные им Алексии примерно во время ее назначения министром внутренних дел, копии ответов, посланных ему Алексией. Некоторые же документы никак не были связаны с Алексией. Здесь находились статьи об Уитмене, открывавшем больницу, о его жене Шарлотте, посетившей благотворительное мероприятие, хвалебные статьи о трудах министра над проектом возобновляемых источников энергии. И все это было тщательно вырезано, датировано и спрятано в файл. Майкл, должно быть, счел их важными.
«Почему?»
Звонок телефона перепугал ее до полусмерти. Кто может сюда звонить? Насколько она знает, никто не пользовался стационарным телефоном Майкла, чтобы поговорить с ней. Если не считать больницы – на случай чрезвычайной ситуации. О Господи, только не это!
– Алло?! – панически вскрикнула она.
– Что с тобой, дорогая? Все в порядке?
– Тедди! – с облегчением вздохнула она. – Слава Богу! Я в порядке. Подумала, это из больницы звонят.
– Нет-нет, это всего лишь я. А теперь слушай. Звонила твоя мама и попросила последить за тобой, пока ты в Оксфорде. Я должен сделать все, чтобы ты не томилась в этой мрачной квартире и не голодала.
– Можете передать маме, что я давно готовлю сама, – рассмеялась Саммер. – Много лет.
– Пусть будет так, но я надеюсь, ты приедешь к нам в Кингсмир на ужин.
«К нам?» Он имеет в виду и Алексию?
Словно прочитав ее мысли, Тедди добавил:
– Алексия в Лондоне, а мы с Рокси слоняемся из угла в угол, не зная, чем заняться. Ты сделаешь старику одолжение.
И Саммер вдруг захотелось увидеть Тедди и Рокси, знакомые, добрые лица людей, которые любили Майкла так же сильно, как она. Они тоже были нечастыми посетителями в больнице, но Саммер почему-то понимала: их отсутствие порождено сердечной болью, а не бесчувственностью, как у Алексии.
– О, это было бы прекрасно, спасибо! В какое время мне лучше приехать?
– Сейчас, дорогая. Мой водитель будет у твоего дома через несколько минут.
– Сейчас? Но я не переоделась, не приняла душ…
– Не важно. Брось в сумку какую-нибудь одежду и быстрей в машину.
«Сумка с одеждой?»
Саммер едва не запротестовала, но передумала. Почему не уехать хоть ненадолго? К завтрашнему вечеру она вернется в Оксфорд. Как раз к ее ежедневному посещению Майкла.
Спешно собрав одежду в сумку, она ждала пока в дверь позвонят. Как заботливо поступил Тедди, прислав водителя! Он действительно самый добрый на свете человек!
Глава 26
Гравий громко скрипел под ногами Саммер, когда она толкала кресло Рокси по длинной подъездной аллее Кингсмира.
– Здесь так красиво! Каждое утро, просыпаясь, ты должна щипать себя, чтобы убедиться в реальности окружающего.
– Ну, положим, – улыбнулась Рокси, – и правда, здесь красиво. Наверное, я бы не смогла жить в другом месте.
После плотного завтрака из кеджери[18] и крепкого кофе девушки отправились на утреннюю прогулку. Были ли причиной превосходного настроения и самочувствия Саммер мягкая постель и вкусный ужин с прекрасным вином? Она не знала. Но сегодня проснулась свежей и бодрой, какой не была уже давно. Голубое небо, прохладный воздух каким-то образом возродили надежды, и скворцы, кричавшие на деревьях, казалось, возвещают о начале новой жизни.
Девушки добрались до конца аллеи. Перед ними вилась проселочная дорога, обсаженная кустами живой изгороди и древними дубами, что придавало ей вид тоннеля.
– Налево или направо? – спросила Рокси.
– Какая разница?
– Налево – деревня, направо – ферма.
– Тогда налево, – решила Саммер. – Твой отец сказал, что хочет газету, а я никогда не видела ярких огней делового центра Кингсмира.
Рокси была рада, что Саммер осталась на ночь. В детстве девушки очень дружили, хотя, конечно, сильно изменились с тех беспечных времен. Саммер, которую Рокси помнила по каникулам на Мартас-Вайнъярд, была толстой, скрытной, молчаливой, углубленной в себя и болезненно, мучительно застенчивой. Зато Рокси была уверена в себе и привлекала красотой. Но теперь мир лежит у ног Саммер Мейер. Как странно бывает в жизни!
– Ты должна считать меня ужасно бессердечной, – выпалила Рокси, – из-за того, что не навещаю Майкла.
– Я ничего такого не думаю, – заверила Саммер.
– Правду сказать, я просто не могу себя заставить. Стоит мне очутиться в больнице, как начинаются ужасные панические атаки. А эту – в особенности видеть не могу.
Саммер совсем забыла, что после попытки самоубийства Рокси лежала в больнице «Джон Радклиф». Неудивительно, что она не выносит этого места!
– Прекрасно тебя понимаю. И Майкл тоже бы понял.
– Па был дважды, но тоже не выносит той обстановки. Говорит, что чувствует себя запасной частью. Не знает, что делать и говорить.