Конечно, были и другие люди, другие лица. Показывали антимайдан на Европейской площади. Называли цену – триста-четыреста гривен в день. Омерзительно было думать, что люди торгуют собой вот так, словно пивом на вынос, в то время как на соседних улицах их сограждан бьет и калечит «Беркут». Отвратительные серые лица, быдляцкие треники и маленькие шапочки на бычьих головах. Если женщины, то обязательно в кошмарных драповых пальто с фальшивыми меховыми воротниками и выражением лица «прощай молодость». Они, как заведенные болванчики, повторяли слова про «законного президента» и «порядок». Словно несмышленые дети, повторяющие за взрослыми. Только эти детки и не собирались взрослеть, и готовы были бить и убивать ради рабской стабильности и редких предвыборных подачек. Киевский приятель рассказывал, что выбрался как-то на Владимирскую горку поснимать виды Днепра, а там у парапета стояла гоп-компания с Антимайдана и один парень из нее спросил у проходившего мимо пенсионера: «Слышь, батя, а как эта река называется? Днепр? А откуда течет? Из России??? Вот гляди, братва, (непечатное) и река у них в Киеве, и та (непечатное) из России!»
Достаточно было сравнить эти физиономии с лицами ребят с Грушевского, чтобы понять, с кем ты: с мертвыми или живыми, с рабским скотом или свободными людьми. Не надо было никаких программ читать, достаточно просто посмотреть на лица. Антимайдан был убог, безобразен, уныл. Майдан ярок, креативен, трагически-безнадежно весел весельем приговоренного к смерти. Больше всего на свете мне хотелось оказаться там. После каждого обновления новостной ленты, после каждой свежей записи в фейсбуке киевских друзей так остро чувствовалось, что самое важное происходит там прямо сейчас, а я к этому никак не причастна. Думаю, Лекс ощущал то же самое. Я не спрашивала. Я знала.
Шестнадцатого января депуаты Рады покорно проголосовали за поправки к законам, ограничивающие право народа на любой протест, одним росчерком пера превратив всех вышедших протестовать на улицы Киева в бандитов. Я прочитала об этом и заревела. Не знаю почему, но именно эта новость оказалась последней каплей. Все было безнадежно. Тело не держало, не слушалось меня, я сползла на пол и зарыдала, обхватив руками ножку стола. Машка испуганно закричала:
– Мама плачет!
Лекс прибежал, схватил меня, закутал в плед и отнес в комнату. Меня трясло. Он сварил горячий сладкий кофе и влил туда остатки рождественской водки.
– Ну что ты, малыш…
– Все пропало, Лекс, все пропало, – бормотала я, возвращая ему его собственное отчаяние месячной давности. А он гладил меня по голове:
– Глупая, ничего не пропало. Все только начинается.
– Они приняли законы, они всех раскатают теперь.
Лекс улыбнулся одной из своих недобрых улыбок:
– Знаешь, все может быть, конечно… Но те, кто может раскатать, не тратят время на всякую ерунду вроде законов. Они берут и раскатывают. А этот овощ… Мы дожмем его, вот увидишь. Мы его дожмем. – И добавил, практически без паузы: – Я должен ехать.
– Ехать, куда?..
– Туда. Поможешь собраться?
Я вылезла из пледа и побрела выуживать из шкафа термобелье, купленное несколько лет назад для зимних лыжных походов, оно так и валялось, нераспакованное, в дальнем углу, но вот пригодилось. Лекс положил на стол триста долларов:
– Вам должно хватить. Пока. Если что, где нычка – ты знаешь.
– Палатку возьмешь?
– Нет смысла. Меня Серега приютит, ну а если что – в общей переночую. Доспех возьму, – добавил он, подумав. – Он хорошо держит удар. Заодно потренируюсь, давно в шлеме не бегал.
– Лук тоже возьмешь, Леголас? – Я уже не знала, плакать мне или смеяться.
– Лук там не поможет. Ты же видела… Булыжник – вот орудие офисного пролетариата.
– Офисного эльфа…
– Ну уж лучше эльфа, чем планктона… Вот ты смеешься. А ведь это правда наш Минас-Тирит [17]. Хотя ни Гендальфа, ни Арагорна на горизонте нет и не предвидится, но орки-то налицо. Ты же видела эти хари из «Беркута». Их можно снимать без грима.
– Возьми запасной мобильный. Мало ли чего.
17
МинасТирит – в легендариуме Дж. Р. Р. Толкина Последняя крепость Гондора. МинасТирит был осажден силами Мордора и его союзников.