Закончили убираться около пяти, в выходной день грешно было бы заставлять друзей копаться в мусоре до темноты. И так три часа отпахали, не жалуясь и не отлынивая. Наши люди! Золотые! На склоны оврага уже можно было смотреть без содрогания.
– Сколько же здесь было всего?.. – спросила я.
– Шестнадцать мешков мусора, – сказал Лекс. – Я считал.
Когда ребята разошлись, тепло прощаясь и обещая прийти в следующие выходные, чтобы завершить уборку, в лесу остались только мы трое. Потому что – как сказал Лекс – существуют вещи слишком важные, чтобы делать их напоказ. Я достала из рюкзака саженец яблони, бережно обернутый в пакет, Лекс взял саперную лопатку, и втроем мы пошли в глубину Яра, в сторону от наших обычных троп. Мы шли по сумрачной и прохладной лесной тени и рассказывали Машке о «Небесной сотне» [21], о людях-героях, которые погибли за лучшее будущее для нашей страны. О том, что никто из них больше не сможет посадить дерево. Но мы, живые, можем и должны сделать это за них. Машка слушала нас тихо и очень серьезно. Она сама вызвалась помочь Лексу копать и повязала на юное деревце тоненькую желто-голубую ленточку.
Мы собирали мусор. Снег только неделю как сошел, освобожденный от иллюзий город был непригляден. И парк, куда мы приехали помогать, смотрелся – помойка помойкой. И жизнь моя – так же. Все надежды и планы начала года выглядели серо и безнадежно, словно грязный хлам, вылезший из-под снега. Конечно, никуда меня не взяли. Зачем-то позвали на собеседование, немножко помурыжили вопросами об образовании и опыте работы. И отказали с легким интеллигентным вздохом о напрасно потраченном времени: «Не наш уровень. Мы обычно аспирантов берем. А вы чем занимаетесь?..» Я рассказала. Общее недоумение сгустилось. Я объясняла, что хотела попробовать вернуться в науку или хотя бы приблизиться к ней, что когда-то это было очень важно для меня… На меня смотрели с сочувствием, советовали читать больше литературы по специальности и снова попытать счастья где-нибудь через полгода. Все было мило, корректно… очень «по-человечески». И некого, кроме себя самой, мне было винить в том, что я «не на уровне».
Все, что осталось от этой авантюры, – память о двух прекрасных бессонных днях, когда я грызла гранит неподдающихся статей. Задание выглядело простым – найти молекулярные взаимодействия, описанные авторами, и внести их описания в прилагаемую форму. Вот только английские слова, казавшиеся на первый взгляд знакомыми, никак не складывались в голове в осмысленный текст. Дважды я прочитала каждую статью от корки до корки, но ничего не поняла. Методы, упоминавшиеся в тексте, были мне незнакомы, кроме единственного, мелькнувшего в комментариях, электрофореза. Схема эксперимента и его цель ускользали от понимания. Я стиснула зубы, прикусив зарождающуюся панику, – я ничего не понимаю! Я никогда не смогу! – и полезла в интернет. На то, чтобы разобраться с новыми, неизвестными во времена моего студенчества подходами, у меня ушла бо́льшая часть ночи, в четвертом часу утра я упала в постель, чувствуя сложную смесь ужаса, отчаяния и приятного изнеможения, как в юности перед экзаменом по биофизике. В субботу я закончила разбираться с первой статьей. В воскресенье добила еще две, а в понедельник утром отправила выполненные задания и поехала на работу. В голове было пусто и звонко, но я впервые за несколько месяцев чувствовала себя живой, не механически существующей и бездумно перетекающей изо дня в день, но действительно живой. Кто бы мог подумать, что старый зануда Декарт окажется так неожиданно прав. У меня не было денег, будущего, любви. Но я мыслила. Я существовала. Я буду и дальше мыслить и существовать! Нет, не буду… Я буду нагибаться и разгибаться, собирать мусор, сгребать недопревшую листву, улыбаться шуткам коллег и считать объемы проданной таранки. А большего не заслужила. Не тот уровень.
Суботник проходил в подшефном доме престарелых. У каждой уважающей себя фирмы в Москве теперь было что-то подшефное, и у нас тоже, «не хуже, чем у людей». Волонтерство стало «фишкой» сезона: одни мои знакомые в свободное время пристраивали бездомных собак, другие собирали деньги на операции больным детям, третьи сбрасывались на съемки документальных фильмов или помощь политзаключенным. Нерастраченная энергия протеста двухлетней давности в этом году, похоже, окончательно слилась в частную благотворительность. Оставалось только удивляться, откуда у людей бралось все это – время, деньги, силы. Мне вот никому не хотелось помогать. Хотелось только лечь и лежать. Мысль о старости приходила, как мысль об избавлении. Быть никому и ничего не должной. Я даже завидовала немного этим старикам, глазеющим на нас из окон.
21
«Небесная сотня» – общее название погибших в Киеве в декабре 2013 – феврале 2014 года участников Евромайдана.