– Ладно, – сказала она, стараясь не встречаться с ним взглядом. – Думаю, я закончила на сегодня. Пойду в библиотеку.
– Постарайся отдохнуть, – тихо сказал Гарри.
Гермиона кивнула, но она не чувствовала себя уставшей. Не физически. Она чувствовала… моральное истощение, так ей казалось.
Должно быть, подумала Гермиона, шагая по коридору, что-то подобное чувствуют филантропы-взрослые. Если в год вы зарабатываете двадцать тысяч фунтов, сколько вы пожертвуете на благотворительность? Может, вы оставите достаточно для комфортной жизни и отдадите остальное. Оставите восемнадцать тысяч и пожертвуете две тысячи в Оксфам. Но почему не две тысячи один фунт? Почему не десять тысяч – ведь вы можете достаточно хорошо жить на половину вашего достатка, а эти деньги могут спасти жизнь. Когда остановиться? Когда можно расслабиться и сказать, что вы сделали достаточно?
Всегда будет простор для чуть большей этичности, раздумывала Гермиона. Так же и в больнице Гарри, которую авроры синекдохически называли Тауэром, всегда можно будет исцелить больше людей. Конечно, никогда не выйдет исцелить всех в Британии, а уж тем более в мире… Но каждый день Гарри будет изо всех сил стараться увеличить количество людей, прилетающих по портключам. Он всё сильнее подстегивал пары авроров, которые выбирают безнадёжных пациентов из Святого Мунго и Годриковой Лощины, нуждающихся в уникальной целительной способности Тауэра. У Гарри грандиозные планы на расширение штата и сокрытие Камня… Он всегда был упорным. Всегда старался стать хоть чуть-чуть лучше.
Но у Гермионы была другая забота. Забота, которая занимала её двадцать восемь часов в день, семь дней в неделю, из-за которой она ломала голову над каждой возможной хитростью, идеей, фактом, что могли бы помочь. Потому что за это время минуты утекали. Минута за минутой, тик-так… и в эти минуты страдали люди.
Гермиона боялась, что не сделала достаточно.
По всей логике вещей она должна была уметь вызвать истинную форму патронуса. Оправданий не существовало. Можно было простить себе пожертвования в Оксфам, ведь у неё не было доходов – и ведь она напрямую помогала спасать жизни, – но девять человек, подвергаемых пыткам, были на её совести. Гермиона не могла делать то, что должна была уметь, а время, когда она могла бы отмахнуться от ответственности и переложить её на взрослых, прошло. Аластор почти наверняка не мог бы научиться истинной форме патронуса. Как и директор, или мадам Боунс, или любой из авроров, или Невилл, или близнецы. Попытка научить их разрушила бы их патронусов, и, скорее всего, не научила бы ничему новому. Смотреть в лицо смерти, не отводя глаз… Видеть её как то, что нужно победить и превозмочь… Отвергать смерть на некоем фундаментальном уровне… Такой образ мышления даже она могла понять лишь в теории. Она не могла делать вид, что всё иначе. Она не могла делать вид, что ответственность лежит на ком-то другом.
Поэтому Гермиона заставляла себя. Придумывать новые стратегии, новые способы мышления, склонять Визенгамот освободить следующего заключенного – она знала имена и преступления всех оставшихся жертв с такой точностью, что чувствовала, что знакома с ними, хотя у них лишь изредка хватало сил говорить с ней, когда она приходила – попытаться сделать хотя бы ещё одну вещь, чтобы всё исправить. Минуты мучительно уходили, и каждую из них она могла бы избежать. Если бы не облажалась.
Она вернулась в свою комнату. Как это произошло? Она же собиралась в библиотеку.
Вместо этого Гермиона тяжело села на кровать. Она чувствовала, как сходит с ума. Но не могла сделать этого. Не могла позволить себе такой роскоши. Минуты утекали. Одна за другой. Еще одна минута, когда она всё не исправила.
В какой-то момент она уснула глубоким сном, словно погрузившись в зыбучие пески. Её затянуло внутрь, и она забылась.
Гермионе снился сон.
Она поднималась на гору со своим сыном. Она откуда-то просто знала, как бывает во снах, что это её сын – знание было в её крови. У неё была длинная борода, и она повидала где-то сотню зим, но не потому её шаги были тяжелыми. Они были тяжёлыми из-за отчаяния. Её толкала вперед печаль. Было ли это реальным? Случилось ли это когда-то? Казалось, это не имеет значения. Песок утекал из-под её сандалей, когда они поднимались под жарким солнцем.
(и Гермиона, которая лишь однажды была на богослужении – в шесть лет с её бабушкой и дедушкой в Гилфорде, но то чтение было всеобъемлющим, – заметалась во сне и застонала в тишине холодной пустой комнаты) [123]
123
Гермиона однажды была на богослужении и услышала библейскую легенду (см. Курбан-байрам в исламской традиции), эта легенда о том, что к Ибрагиму (Ибрагим = Авраам) явился ангел и велел принести в жертву богу его сына (в Исламе Исмаила, в Христианстве Исаака). Ибрагим послушался и горько горевал (но сына на гору всё-таки вёл). В конце выяснилось, что это было испытанием от бога. В одной версии сын чудесным образом заменился на барана, в другой нож просто не резал. В любом случае суть легенды: бог жёстко требует, но милосерден к тем, кто ему послушен.