Цитадель силы теперь укреплена и оснащена самым совершенным вооружением для того, чтобы отбить любую атаку в независимости от её длительности. Нация иссечена во всех направлениях железными дорогами и отменными водными путями, по которым армия и флот могут перебрасываться из города в город с лёгкостью и ужасающей эффективностью. Гражданская война[112] (или скорее война за уничтожение самоуправления) окончательно продемонстрировала, что централизованная власть, основанная на голосах стада фанатиков и черни, является (на практике) военным абсолютизмом. Нет никакой другой силы в стране, которая могла бы эффективно контролировать её. Царь в России в действительности обладает меньшей властью, чем наше федеральное правительство. Со стоящей под ружьём армией в глубине страны оно может делать всё, что ему заблагорассудится, т. е., если оно сможет собрать достаточно доходов для покупки «политиков» и выплаты жалованья своим преторианским когортам.[113]
Большинство американцев только сейчас начинают осознавать эти вещи, но они были предвидены (и частично обнародованы) проницательными личностями ещё до того, как конституция была формально учреждена.
Сегодня все старые вопросы сфинкса вновь ждут своего разрешения.[114] Ни один человек, обладающий здравым смыслом, не сможет искренне уверовать в то, что все эти проблемы можно разрешить избирательными урнами, набитыми подредактированными ответами. Они должны быть разрешены «старым добрым правилом, незатейливым планом»,[115] и после этого разрешены и перерешены вновь и вновь, потому что социальному регулированию нет конца — и быть не должно. Материальная сила есть базис всего человеческого величия, и материальная сила должна «порешить»[116] тиранию большинства, возможно, огнём и сталью. Все остальные бесчисленные теории — химеры, ложь, иллюзии, притворство.
Философия силы долго пребывала в оцепенении, но где бы ни появлялись люди благородных достоинств,[117] она должна вновь смести долой сегодняшнее постыдное навязывание идей, порождённых долларом, и открыто, как встарь, главенствовать над судьбой освобождённой и всепобеждающей расы.
Что может быть подлее правительства рабов и евреев-ростовщиков? Что может быть величественнее правительства благороднейших и лучших — которые доказали свою достойность на поле брани?
Кромвель и его «железнобокие»,[118] Цезарь и его легионы будут рождены вновь, и громоподобная поступь свирепых разрушителей Суллы[119] будет звучать и греметь среди огня, искр и дыма крошащегося конституционализма; «так было в начале, так есть и так будет всегда» — война без конца.[120]
Дерущие глотки политики могут без конца разглагольствовать перед ничтожными городскими толпами наёмников и христиан с рапсодией «Увы, бедный Йорик!»[121] — будто борьба и удары есть самое худшее из зол. Фигуры речи, однако, не могут вдохнуть жизнь в коварные философии, которые на самом деле никогда не имели ни малейшего обоснования. Выживание наиболее приспособленных, наиболее выносливых есть логика событий всех времён. Те, кто утверждают обратное, слепы. Главное то, что достоинство должно честно демонстрировать себя не подлым воровством и теориями, но открытым конфликтом, как говорит закон естественного отбора Дарвина.
Как, в самом деле, могут быть определены свободными и равными граждане, которые таковыми не являются, которые никогда не были «свободными и равными» в каком бы то ни было осмысленном значении этой фразы? Как они могут быть признаны людьми, если их жизни полностью управляются чугунными нормами, если каждое их движение очерчено и ограничено уголовной ответственностью, и если даже их тайные мысли неизменно находятся в состоянии безмолвного подавления?
Нет, однако, никакого оправдания утверждению, что люди сами определили те законы, которым им приказывается подчиняться. Ложно ли это утверждение, или является правдой, оно никогда не оправдает диктатуру большинства и любой другой вид диктатуры.
Конституция, согласно которой рождаются все другие законы, была принята не нами, но носящими парики особами, которые уже давно сгнили в земле. Нами, фактически, управляют кадавры[122] — обитатели могил.
Почему соглашения, совершённые мёртвыми, лежащими в гробах, связывают и душат живых, пульсирующих, дышащих созданий?
Их кости давным-давно разложились на озон и удобрения — тех, кто создал и подписал Билль о правах, Великую хартию вольностей,[123] Нагорную проповедь, Декларацию независимости, нашу знаменитую Конституцию и проч. и проч. Сгнили мозги, которые состряпали их, и пальцы, которые написали и заверили их печатями. Также сгнили и их иррациональные и инфантильные философии. Сгнили в глубине души и те, кто по принуждению подчиняются голосам из могил.
Нет сомнений в том, что эти старые документы в своё время послужили своим целям, но «новые обстоятельства приучают к новым обязательствам»,[124] и новые времена требуют не только новых лидеров, но и новых деяний.
Опять же, большинство актов Конгресса — макиавеллевская[125] работа высокопоставленных негодяев, проклятье на них — чьи настоящие имена забыты всеми, кроме приверженцев летописей и издателей учебников для общественных школ.
Что касается общего права, то оно есть наследие тех интересных старых времён, когда саксонские и норманнские эрлы[126] (они были истинно благородны, так как завоевали своё положение, рискуя жизнью в битвах) вершили «правосудие» прямо, посредством сучковатых дубинок, ножей и колунов с длинными рукоятками. Это был единственный вид «закона», понимавшийся нашими «нецивилизованными» предками, потому что они не были «воспитаны» в глубоком убеждении, будто бы правительство и законы «черпают все свои справедливые силы из согласия управляемых».[127] Подобное выражение повергло бы их в конвульсии, а тот, кто произнёс его, был бы признан ими отменным дураком.
Нет сомнений в том, что наши предки были в некоторой степени грубы своими манерами, в некоторой степени им недоставало обаяния и культуры, но с точки зрения жёстких фактов они были бесспорно разумны. Они не прокрадывались на публичные митинги и не бахвалились «свободой», «справедливостью» и «равенством возможностей» или «правами человека», хотя они прекрасно знали, что не только их жизни, но и то ничтожное, чем они обладали, существовало «с позволения» их завоевателей и хозяев. Они принимали свою позицию временной, и когда были готовы, честно вторгались в кольцо рока, чтобы вновь испытать судьбу.
Если бы они смогли ожить сейчас, то в каком бы стыде и отвращении эти старые пираты и флибустьеры уставились на своё «мягкотелое» потомство, идущее в торжественной процессии, с мозолистыми загрубевшими руками, согбенными спинами, облачённое в дешёвые тряпки, мимо алтаря их идола, называемого избирательной урной, кидая в её позолоченную утробу отпечатанные воззвания к правосудию, милосердию, свободе. «Мира нашему времени! о, Господи! защиты, лёгких денег» — «Больше законов! Больше законов! Больше законов!» Как долго гоготали бы наши белокурые чистотелые предки? Несомненно, они продолжали бы хохотать, пока не ухохотались до того, что умерли бы вновь.
«О, — сказали бы они, — подумать только, что наше семя должно было так низко пасть!»
Единственно равенство перед законом — это всё, что мы имеем в виду, — ноет извечный софист — коварный лжец! Посмотрим! С помощью какого рационального метода могут любые две тяжущиеся стороны быть поставлены в позицию безоговорочного «равенства перед законом»? Прежде всего, истец и ответчик всегда обладают совершенно разными физическими и духовными характеристиками, разным личным обаянием, и — отличным друг от друга размером банковского счёта. Также все судьи, присяжные и судебные чиновники различны по темпераменту, возможностям, храбрости и честности. Каждый имеет свои собственные специфические идиосинкразии,[128] предубеждения, недостатки, предрассудки и — цену. Опять же, каждый может быть более или менее нечестен или более или менее субъективен в отношении финансового давления и кастовых предубеждений. Никакие два человека не рождены подобными друг другу, каждое отдельное существо рождается, без преувеличения, под своей собственной звездой, все люди делаются из разного материала, управляются разными идеалами, воспитываются и формируются на разных фабриках, посредством разных процессов.
Даже если все трибуналы правосудия были бы основаны на слепой бесстрастности и управлялись независимо от стоимости, было бы ясно видно, что «равенство перед законом» остаётся всё той же химерой, сном, и не имеет никакой реальной ценности. «Равенство перед законом» — просто бессмысленное лозунговое словцо, что-то вроде известного иезуитизма «свобода, регулируемая законом».
Установленный закон может формально жаловать равные права и привилегии неравным гражданам, но он не может сам претворить себя в жизнь — он должен провести свои распоряжения через человеческую среду, а эта среда заполнена до краёв высшими, низшими и неравными.
Никакая приверженность букве закона никогда не доказывала, что сила не может сама управлять своей повозкой через впряженную четвёрку. И популярная (во всех землях) поговорка говорит, что в любом случае, «один закон для богатого и другой — для бедного». Бедный никогда не сможет быть поставлен рядом с богатым — даже ограблением богатого.
Являются ли они наиболее приспособленными или нет, сегодняшние держатели богатств никогда не должны позволить себе быть ограбленными без жестокой борьбы.
Рано или поздно, пробьёт час этой борьбы в её самой острой форме, но богатые не должны страшиться его. Если они вовремя приготовятся, исход битвы не только докажет их власть, но и сделает её неприступной — если они достойны. Чтобы быть уважаемыми и защищёнными, аристократы должны полагаться на вооружённую мечом силу, а не на бумажные кредиты, консолидированные ренты и долговые расписки.
Если же состоятельным будет суждено стать побеждёнными и ограбленными, само по себе это будет решающим свидетельством того, что они не наиболее приспособленные и не лучшие. На этой Земле нет такой вещи, как равное правосудие.
Все легальные трибуналы основаны не на идеальных принципах правосудия и честной игры, но на эффективно вооружённой силе. Это трюизм.[129] Обирание под ружьём заложило угловой камень каждого здания суда в христианском мире и везде. Так как в таком случае могут разбойники и ограбленные — орёл и голубь — цыплёнок и ястреб — быть поставлены в позиции подлинного равенства перед временными чиновниками, которым специально платят и которые назначены «отстаивать закон», то есть принудительно приводить в жизнь диктатуру сильнейших?
Все судьи — пробравшиеся во власть мстители, вооружённые до зубов, а все палачи — лицензированные убийцы, натренированные убивать. Эти слова произносятся не из пренебрежения. Убийцы и мстители! Ха! Если бы это было так…
Истинно, «ищущие Бога»[130] страдают от голода, но львы ищут жертву.
Когда оккупационная армия основывается на территории врага, она оглашает определённые правила «процедуры» для организованной передачи собственности и личностей побеждённой стороны в абсолютное обладание и под неограниченный контроль победившей стороны. Эти «правила процедуры» вначале могут принимать форму приказов, изданных генералами, но по прошествии времени они развиваются в своды указов, прецедентов и в конституции. Несомненно, все законы были и остаются мандатами удачливой воюющей стороны или скорее мандатами нескольких искусных личностей, которые вдохновили их.
Равенство перед законом — это противоречие терминов, потому что сам по себе закон есть воплощение неравенства. Это верно только в субъективном смысле, потому что все, кто подчиняются закону, являются в равной степени слугами тех, кто создали его или мотивировали его создать.
Военные суды под бой барабанов — на самом деле зародыши законных судов. Конгрессы и парламенты — обыкновенные комитеты ненасытных сборщиков податей. Законодатели могут определять себя «уполномоченными народа», но это только коварный маскарад. Их главное призвание — усиливать «закон», поддерживать «конституцию», принимать ежегодные «ассигнования» и разрабатывать пути и средства эксплуатации нации или допущения быть ей систематически разграбляемой их сообщниками, или — их хозяевами.
Принципы, которые управляют «обдираловкой», — это совершенно те же принципы, которыми управляется правительство. Ни одно правительство на земле не покоится на согласии подданных.
Следовательно, для конфедерации искусных бандитов логично ставить себя в положение абсолютного равенства перед своими намеченными жертвами. Идея же эта абсурдна с первого взгляда. Бандитизм неизбежно влечёт за собой неравенство: а каждое правительство на земле — это организованный и коронованный разбой.[131]
Лас Касас,[132] испанский иезуит, был первым в Америке, кто начал распространять слово лживой, разрушительной и позорной теории «равных человеческих прав», но с того времени она продолжала хвастливо приниматься всеми сторонами, многочисленными ордами безмозглых личностей, которых в любой стороне численное большинство. «Раса дураков, — как дальновидно отметил Платон, — неисчислима», — и даже в этой — «стране свободных».
И хотя равенство (в любой форме) никогда не было научно доказано или логически обосновано, тем не менее в современных дискуссиях на предмет «евангельской истины» оно переходит из уст в уста, из мозга в мозг — точно так же, как фальшивые монеты передаются из рук в руки.
Предрассудок равенства принимается ясно мыслящими людьми лишь по одной причине. Он помогает им управлять мыслями, и, через управление мыслями, эксплуатировать имущество, энергию и трудовую силу своих мягкодушных, добрых соседей, которые действительно верят, что это правда, которые думают, что это прекрасные вести великого счастья.
Узрите! как лживое евангелие «равенства естественных прав» медоточиво изливается на рынках обходительными охотниками за долларами — юристами — или полуобразованными подмастерьями, как даже эти степенные граждане (вся жизнь которых есть прямое опровержение этого евангелия) возглавляют ревущую, рычащую, вопящую толпу в её маниакальном блеянье.
Взгляните! Ангел Безумия разбил лагерь в их душах!
112
Гражданская война в США 1861–1865 — война между южными рабовладельческими и северными демократическими штатами, в которой южане потерпели поражение.
113
Преторианцы — первоначально личная охрана полководца в Древнем Риме, позднее — императорская гвардия, в обиходном языке — наёмные войска, служащие опорой власти, основанной на грубой силе; когорта — тактическая единица древнеримской пехоты (десятая часть легиона), в обиходном языке — сплочённая общими идеями, целями группа людей.
114
«Старые вопросы сфинкса» — имеется в виду греческая легенда о сфинксе, охранявшем путь в Фивы: каждому встречному он задавал вопрос (в другом варианте — три вопроса) и убивал того, кто не смог ответить него.
115
«Старое доброе правило, незатейливый план» — строчка из стихотворения английского поэта Уильяма Вордсворта (1770–1850) «Могила Роб Роя».
116
«Материальная сила должна «порешить»» — в оригинале для выражения действий «порешить» и «разрешить», упомянутого до этого три раза, используется один и тот же глагол — «settle», имеющий множество значений.
117
«Люди благородных достоинств» — в оригинале «men of sterling worth», т. е., дословно, «люди стерлинговой стоимости»: английский стерлинг противопоставляется американскому доллару, упоминаемому в этом же предложении.
118
«Железнобокие» — рекрутированная из крестьян-йоменов Восточной Англии кавалерия Кромвеля, заслужившая такое прозвище своей стойкостью и железной дисциплиной.
119
Луций Корнелий Сулла (138-78 до н. э.) — римский военный и политический деятель, в 83 году военными победами установил власть над Римом, его диктатура сопровождалась невиданным в Риме террором: было уничтожено около 4,7 тысячи римских граждан, были истреблены целые племена, в т. ч. этруски.
120
«Так было…» — парафраз стандартной финальной фразы католической проповеди: «Слава Отцу, Сыну и Святому Духу, как было в начале, как есть и как будет всегда в мире без конца. Аминь».
121
«Увы, бедный Йорик!» — фраза из монолога Гамлета о тщете жизни и земного существования (Вильям Шекспир, «Гамлет, принц Датский», акт V, сцена 1).
123
Билль о правах — в США первые 10 поправок к конституции 1787, принятые в 1789 и вступившие в силу в 1791, провозглашали свободу слова, печати, собраний, вероисповедания, отделение церкви от государства, неприкосновенность личности и др.; Великая хартия вольностей — грамота, подписанная в 1215 английским королем Иоанном Безземельным, ограничивала права короля, предоставляла некоторые привилегии рыцарству, верхушке свободного крестьянства, городам, входит в число действующих актов конституции современной Великобритании.
124
«Новые обстоятельства…» — строчка из стихотворения американского поэта, критика и издателя Джеймса Лоуэлла Рассела (1819–1991), которое стало протестантским (унитарным) гимном.
125
Никколо Макиавелли (1469–1527) — итальянский политический мыслитель, писатель, историк, военный теоретик, полагал, что для упрочнения государства допустимы любые средства — насилие, убийство, обман, предательство; термин «макиавеллизм» означает политику, пренебрегающую законами морали.
128
Идиосинкразия — изменённая чувствительность человеческого организма к некоторым пищевым продуктам, медикаментам и др.
131
«Не показали ли мы, что правительство по своему существу бессмертно?» — Герберт Спенсер (прим. автора).
132
Бартоломе де Лас Касас (1474–1566) — испанский гуманист, историк и публицист, как миссионер жил на Гаити, Кубе, в Венесуэле, Гватемале, активно выступал в защиту угнетённых индейцев, обличая рабство и жестокости конкисты.