Она принялась, как и все вокруг них в этот вечер, говорить о Сюжере, которого она якобы встретила однажды на морском пляже. Мысль о том, что Сюжер мог купаться в море, еще не приходила в голову Симону, и Минни прекрасно знала, что и никто до этого не додумается; поэтому эта ее история всегда вызывала удивление, которым она не упускала случая воспользоваться. У Минни было в запасе три особенных случая: она познакомилась с Сюжером, купаясь в море, ей некогда служила горничной бывшая кухарка Франсиса Жамма[14], и одной из ее тетушек принадлежала рукописная страница Лотреамона[15].
— И я забыла вам сказать, чтобы завершить этот перечень, что у меня есть бабушка, которая пишет, как г-жа де Севинье!..[16]
Симон с трудом прислушивался к ее словам; его мысли бежали прочь, а взгляд блуждал поверх плеч Минни; но он не мог обойти вниманием эти сверкающие глазки, слегка сощуренные в улыбке, эти глаза цвета морской волны, один из которых странно отливал голубым, озарявшие все лицо своим сиянием. С Минни было трудно долго оставаться серьезным; рядом с этой женщиной что-то неудержимо подталкивало вас к легкомыслию, шутливости.
— Раз уж речь зашла об эпистолярной литературе, вот вам образчик, — сказал Симон, извлекая из кармана конверт, — который вы можете присоединить к вашей личной коллекции. Я и забыл, что ношу его с собой уже неделю…
Это было новое письмо Крамера, которое ему пришлось пообещать передать Минни, «но только если я ее встречу, — сказал он, — чего может и не случиться» — и чего он даже всеми силами избегал до этого момента.
Минни игриво запротестовала. Кто такой этот безумец Крамер? Она притворялась, будто не знает его. Друг? Какой оригинал! Она со смехом рассказала Симону о первом полученном ею письме. Никогда она не получала подобного послания. «Настоящий литературный памятник!.. Знаете, это так внушительно! В стиле… Постойте… В стиле Боссюэ[17]! Боссюэ в интерпретации Синдбада-Морехода… При скромном участии Сади Карно[18]… Ха-ха! Этот господин просто прирожденный пародист!..» Она смеялась с нахальной веселостью, смех наполнял ей грудь и расцветал на ее устах. Симон спохватился, что смотрит на нее… На ней было строгое закрытое платье из зеленого бархата, прямое, до пят, однако талия была перетянута пояском, выгодно подчеркивавшим ее тонкость. Это платье, казалось, охватывает все тело Минни, как ножны, но, хотя оно полностью закрывало ее грудь по самую шею, на спине, однако, был вырез, открывавший узкую перламутровую бороздку.
Пока молодой человек продолжал беседовать с Минни, пытаясь бороться со своими слишком нежными ощущениями, царившее вокруг них оживление приближалось к своему апогею. В зале было тесновато для танцев, пары наталкивались друг на друга, но это лишь подогревало их пыл. Многие лица выгодно преобразились, и Симон, видя на них непривычное серьезное выражение, спрашивал себя, что требовало от них подобной сосредоточенности; плотно прижимая к себе партнерш, мужчины словно совершали поступок, влекущий за собой многочисленные последствия, а сами женщины, чьи глаза напряженно смотрели в пустоту, словно исполняли религиозный обряд, приводивший их в экстаз. Но может быть, в конечном счете, в этом было что-то другое, а не невольная пародия: Симон, следя взглядом за танцующими, любовался гибкостью человеческого тела и будто бы открывал причину исступленного восторга, отражавшегося на лицах. Он видел, действительно, с каким совершенством сливались фигуры танцующих в этом постоянно прерываемом и возобновляемом движении их ног и до какой степени человеческое тело было приспособлено, чтобы получить поддержку, одобрение другого тела, способного гармонично его дополнить… В этот момент он обнаружил, что держит Минни в объятиях. Он чувствовал, как под его рукой колышется ее полуобнаженная спина, его словно обволакивали ее ноги, сгибавшиеся и разгибавшиеся под его собственными со странной покорностью. Но к удовольствию, которое он от этого испытывал, примешивалось что-то еще. Танцуя, он видел, как голубой глаз Минни становится менее голубым, и вскоре в глазах молодой женщины остался лишь сине-зеленый, глубинный блеск, который словно увлекал его в тот мир, где, в отличие от мира Ариадны, зрение теряет свою ясность.
— Да что с вами? — спросила она его, увидев, как он посерьезнел. — Что случилось?
Когда она говорила, сквозь ее зубы вырывался беглый смешок, от которого неловкость и грусть Симона становились еще больше. Он хотел бы немедленно удалиться от этой женщины, чьи прикосновения оглушали его и будили в нем некое тревожное сладострастие. Он не знал, что делать, чтобы избавиться от чар, чтобы развеять это ощущение, смущавшее его и словно тенью ложившееся на его счастье.
15
16
17
18