— Решительно, — сказала она Симону, когда они встретились на дороге, — вы не можете заниматься только вашими баночками с краской. Без вас ничего не получится.
Симон изобразил удивление.
— Да что случилось? Мне казалось, что у вас полный набор?
Она рассказала ему о своих несчастьях. За неделю она все перепробовала: Мюссэ не вытанцовывался, Лабиш был очень пресным, Мольер был ей не по силам…
— Попробуйте Виктора Гюго…
— Слишком романтично…
— Вот именно, будет забавно.
— Но мне бы хотелось чего-нибудь, что заставит плакать!
— Саша Гитри?..[20]
— Я с него начала, и было здорово, но доктор сказал, что ему нужно посерьезней. Веселые вещи приводят его в бешенство.
— Мне казалось, он умен?..
— Именно. Слишком! Чужой ум его утомляет.
— Тогда остается только Казимир Делавинь…[21]
— Вы ужасный человек, — сказала она. — Вы во всем виноваты. Из-за вас у меня ничего не получится!.. Ну да, я попыталась поставить один акт из Шекспира, но мой партнер дурак; у него вечно мигрень, его реплики всегда запаздывают; он смотрит на все, что мы делаем, выпучив глаза; наконец, физиономия его на меня тоску наводит… И потом, у меня нет никакого желания, чтобы он меня целовал, — закончила она со смехом, словно сделала замечание, естественным образом вытекающее из остальных и являющее собой факт такого же порядка.
Это происходило у входа в усадьбу, возле открытой ограды, наполовину погребенной под снегом. Она возвращалась с Бланпраза и стояла перед оградой, у которой виден был только верх. Она воткнула лыжи в снег и прижимала их к себе — прямые, с загнутыми носами, с еще мокрой медной каймой. Сказав последнюю фразу, она рассмеялась, немного хриплым смехом, откинувшись назад и показывая совершенно розовый рот. Ее красная куртка, обтягивающая талию, плавным движением поднималась к плечам, открывая широкие отвороты, слегка оттопыривавшиеся на груди. Искрометные глазки под заиндевевшими бровями не сходили с неподвижно стоявшего Симона. Он машинально повторял последнюю фразу Минни: «У меня нет никакого желания, чтобы он меня целовал…» Женщина, которая это сказала, вечно ускользающая фигура стояла перед ним неподвижно, прижимая к себе воткнутые в снег лыжи; он чувствовал на себе ее пристальный взгляд, и это мешало ему думать. Вдруг рядом с ними упал сугроб с верхушки бука, и когда он обернулся к лесу, поднимавшемуся слева, против утесов Арменаза, им овладело смутное волнение.
— Знаете, Минни, что надо играть? — сказал он с внезапной решимостью. — Пьесу, в которой есть только лес и птицы… С деревьями, как эти, — добавил он. — Шейлюс вам их нарисует.
Он говорил словно для самого себя, не заботясь о том, чтобы его поняли. Но его слова нашли неожиданный отклик. Минни задумалась.
— Как странно! — сказала она. — Вы мне напомнили одну вещь… что-то вроде восточной сказки, которую написал для меня один мой друг… Такую поэму с двумя героями… Но без определенного сюжета…
— Почему бы и нет?
— Да, действительно, почему бы и нет? Но тогда, — продолжила она, — я должна рассчитывать на вас.
Симон чуть было не уступил, но ему снова пришла на ум ее фраза: «У меня нет никакого желания, чтобы он меня целовал…» День клонился к концу. Он с минуту смотрел на лес, поднимающийся перед ним, подумал о «дереве» — его дереве, том дереве, о котором он часто говорил себе: «Между ним и Минни нет ничего общего: не о ней оно со мной никогда не заговорит…» До сих пор их разговор был довольно непринужденным и полным веселья; но теперь, с определенной твердостью, неуклюжести которой у него не хватило ума смягчить — но надо ли еще было умничать? — он ответил:
20
21