— Но не будет ли это самым настоящим фатализмом? Где же тогда искать свободу воли?
— В выборе нервных путей, — ответил Артур. — Нервическая энергия мозга, вполне естественно, может быть пущена как по одному нервному пути, так и по другому. И чтобы решить, какой нерв её заполучит, нам требуется нечто большее, чем «неизменный закон природы». Это «нечто» и есть свобода воли.
Глаза леди Мюриел заблестели.
— Я поняла, что вы хотите сказать! — радостно вскричала она. — Человеческая свобода воли есть исключение в системе неизменных законов. Эрик говорил что-то похожее. Он, как я теперь думаю, указывал на то, что Бог способен и на Природу повлиять, но только через влияние на человеческую волю. Так что мы вполне можем обращаться к Нему с молитвой: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день», — поскольку множество тех причин, от которых зависит производство хлеба, находится в ведении человека. А молить о дожде или о хорошей погоде так же нелепо, как… — она остановилась, словно из боязни непочтительного слова.
Тихим, низким голосом, дрожащим от переполнявших его чувств, и с торжественностью человека, присутствующего наедине со смертью, Артур медленно проговорил:
— Будет ли состязающийся со Вседержителем ещё учить?[54] А мы, «полуденным лучом рождённый рой»,[55] даже чувствуй мы в себе силу направить энергию Природы в ту или в эту сторону, — энергию той Природы, в структуре которой мы занимаем такое незначительное место, — разве сможем мы, со всем нашим безграничным высокомерием, со всем нашим жалким чванством, воспрепятствовать этой способности Предвечного? Говоря нашему Создателю: «На сим хватит. Ты сотворил, но править не можешь!»?
Леди Мюриел спрятала лицо в ладонях и сидела не шевелясь. Только шептала:
— Благодарю, благодарю, благодарю!
Мы поднялись для прощания. Артур с видимым усилием произнёс:
— Ещё одно слово. Если пожелаете узнать силу молитвы — молитвы обо всём и вся, в чём только человек имеет нужду, — испытайте её. Просите, и дано будет вам.[56] Я — испытал. И знаю теперь, что Бог отвечает на мольбу!
Возвращались мы молча, пока не подошли к нашему дому, и тогда я услышал Артуров шёпот, словно эхо моих собственных мыслей: «Почему ты знаешь, жена, не спасёшь ли мужа?»[57]
Больше мы этого предмета не касались. Сидели и беседовали, час за часом провожая этот последний совместный вечер, незаметно утекающий в небытие. Артур имел много чего рассказать мне об Индии, о той новой жизни, что ожидала его впереди, и о предстоявшей ему деятельности. Его широкая и щедрая душа казалась слишком полна благородным честолюбием, чтобы в ней хватило места пустым сожалениям или обидам на несправедливость судьбы.
— Ну вот и утро! — сказал, наконец, Артур, вставая и направляясь к лестнице, ведущей наверх. — Через несколько минут покажется солнце. Я коварно лишил тебя возможности отдохнуть в эту последнюю ночь, но ты меня прости — всё не мог принудить себя сказать тебе «Спокойной ночи». И Бог знает, увидишь ли ты меня когда-нибудь вновь или услышишь обо мне!
— Ну услышать-то услышу, не сомневаюсь в этом! — как можно сердечнее отозвался я и тут же процитировал заключительные строки этой загадочной поэмы Роберта Браунинга «Уоринг»:
— Да, взгляни на Восток! — подхватил Артур, останавливаясь у лестничного окошка, из которого открывался захватывающий вид на море и восточный горизонт. — Запад — вот подходящая могила для тоски и печали, для всех ошибок и глупостей прошлого, для его увядших надежд и схороненной Любви! С Востока приходит новая сила, новые стремленья, новая Надежда, новая Жизнь, новая Любовь! Здравствуй, Восток! Привет тебе, Восток!
Его последние слова всё ещё звучали в моей голове, когда я входил в свою комнату и раздвигал на окне занавески, ибо как раз в эту минуту солнце во всём своём великолепии вырвалось из водяной тюрьмы океана и осенило мир светом нового дня.
— Пусть так и случится с ним, со мной и со всеми нами! — проговорил я в раздумье. — Всё, что есть злобного, мертвящего, безнадёжного, да исчезнет с прошедшей Ночью! И пусть всё, что есть доброго, живительного и дарящего надежду, восстанет с рассветом Дня!
Исчезайте с Ночью, холодные туманы и вредоносные испарения, мрачные тени и свистящие ветры, и заунывное уханье совы; просыпайтесь с появлением Дня, неудержимые стрелы света и целебный утренний бриз, рвение пробуждающейся жизни и безумная музыка жаворонка! Привет тебе, Восток!
Исчезайте с Ночью, облака невежества, губительное влияние греха и тихие слёзы печали; выше, выше поднимайтесь в свете Дня, сияющая заря знания, свежее дыхание чистоты и трепет всемирного вдохновения! Привет тебе, Восток!
Исчезайте с Ночью, память умершей любви и сухие листья погибших надежд, слабый ропот и унылые сожаления, от которых цепенеют лучшие движения души; вставайте, расширяйтесь, вздымайтесь выше живительным приливом, мужественная решимость, бесстрашная воля и устремлённый к небесам горячий взгляд веры, которая есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом![58]
Привет тебе, Восток! Да здравствует Восток!
Часть 2
Сильвия и Бруно: Окончание истории
ПРЕДИСЛОВИЕ
Позвольте выразить мою искреннюю благодарность тем многочисленным критикам, которые отметили, всё равно, с теплотой или без, выход предыдущего тома. Все их замечания были более или менее справедливы: критические, вероятно, более, а доброжелательные, скорее, менее. Но оба рода замечаний, вне всякого сомнения, послужили к вящей известности книги и помогли читающей публике сформировать о ней своё мнение. Позвольте мне также заверить их, что хотя я тщательно избегал читать какую бы то ни было критику, но это вовсе не от недостатка уважения к их стараниям. Я твёрдо стою на том, что автору совершенно не стоит читать отзывов о своих книгах: недоброжелательные отзывы почти наверняка его разозлят, тогда как доброжелательные наградят самодовольством; ни то, ни другое нежелательно.[59]
Тем не менее, критика добралась до меня со стороны друзей и знакомых; что же это за новшества в правописании, недоумевали они, откуда все эти «ca'n't», «wo'n't», «traveler»?[60] В ответ я могу только сослаться на моё твёрдое убеждение, что общепринятое написание ошибочно. Взять, например, «ca'n't»: ведь никто не станет спорить, что во всех остальных словах, оканчивающихся на «n't», эти буквы есть сокращение от «not»;[61] тогда совершенно абсурдно предполагать, что в этом единственном случае «not» представлено как «'t»! На самом деле «can't» есть правильное сокращение для «can it»,[62] точно как «is't» для «is it». Опять же, в «wo'n't» первый апостроф появляется оттого, что здесь слово «would» сокращено до «wo»; хотя я считаю совершенно правильным писать «don't»[63] с одним только апострофом, ведь слово «do»[64] здесь пишется полностью. Что же касается такого слова как «traveler», то правильный путь, на мой взгляд, следующий: удваивать согласную, если на данный слог падает ударение, в противном случае оставлять её одинарной. Это правило соблюдается во множестве случаев (например, мы удваиваем «r» в слове «preferred», но оставляем его одинарным в слове «offered»[65]), так что я всего лишь расширяю действие существующей закономерности на остальные случаи. Согласен, я не пользуюсь этим правилом при написании слова «parallel»,[66] но здесь оставить двойное «l» нас вынуждает этимология.
56
Часто повторяющийся в Евангелиях призыв (напр., Матф., гл. 7, ст. 7 и Лук., гл. 11, ст. 9).
57
Артур цитирует Первое послание к коринфянам апостола Павла, гл. 7, ст. 16. Более полно слова Павла звучат так (ст. 13–14, 16): «И жена, которая имеет мужа неверующего, и он согласен жить с нею, не должна оставлять его; ибо неверующий муж освящается женою верующею… Почему ты знаешь, жена, не спасёшь ли мужа?»
59
Кэрролл не только не читал никакой критики — он, согласно свидетельствам, отказывался даже обсуждать со взрослыми собеседниками свой роман и выбегал из комнаты всякий раз, как о нём заходила речь.
60
Соответственно ‘не мочь, не уметь’, ‘[вспомогательный глагол для образования некоторых отрицательных видовременных форм]’, ‘путешественник’; общепринятое написание — can’t, wouldn’t, traveller.