— У нее тоже есть права. Включая право не быть битой по физиономии, причем неоднократно и без всякой причины, капризно и жестоко.
— Ты знаешь из-за чего это было.
— Да, знаю. И я также знаю, — добавил я чуть мягче, — что это случится снова, если вы оба не пойдете к врачу, к специалисту по таким проблемам. Есть простые анализы. Есть и лечение.
Доменико застонал. Он украдкой оглянулся. Хозяин вот-вот вернется с ужином от “Гесперид” на подносе, из ресторана на рю де Сез. “Vite, Boris”, — бросил он. Борис, хитро подмигнув, налил ему коньяку. Доменико залпом выпил его и вернул бокал. Бокал вымыт, ничего не заметно. Хозяин, вероятно побывав там же, где и капитан Форд, не принюхивался к чужим запахам. Я увидел, как к столику Форда и Паунда подошел весь вспотевший Хемингуэй. Адриенн Монье и Сильвия Бич тоже были там. Джон Куинн[264], суровый американский адвокат одетый так, будто пришел в зал суда, вошел, оглядывая присутствующих с гримасой неудовольствия. Форд и Сильвия Бич помахали ему. Куинн подошел к ним. Паунд бешено щелкал пальцами, подзывая официанта. Я понял в чем дело. Куинн был богат и коллекционировал литературные рукописи. Они хотели его напоить.
— Не может быть, что я в этом виноват, — сказал Доменико. — Карло сказал, что такого не бывает.
— Это потому, что в Библии ничего не говорится о мужском бесплодии, — ответил я. — Только о бесплодных женщинах. Он что, предложил помолиться над Ортенс, дабы изгнать из нее бесов бесплодия? Совершенно бесплодная затея. Идите к врачу, оба.
Но я знал, что Доменико хочет ребенка, разумеется сына, не из одного лишь чадолюбия. В производство наследника была замешана кругленькая сумма из Горгонзолы.
— Я дам тебе пятьдесят франков на цветы, — сказал я. — На эти деньги можно купить хороший букет. — Он нахмурился. — Послушай, — продолжал я, — я и письмо с извинениями за тебя напишу, тебе останется лишь поставить свою подпись.
Он улыбнулся одними губами. — Ты на моей стороне. Почему бы это?
— Мужская солидарность, — соврал я. — Ни один мужчина не хочет быть обвиненным в бесплодии. К тому же, я не хочу держать ее у себя в квартире. Черт побери, я не мать ей, царство ей небесное. У меня сугубо мужское общество.
— Что она теперь делает?
— Сидит и ждет письма с извинениями. — Строго говоря, это было неправдой. Она все еще валялась в постели и стонала с похмелья. Надо было мне быть построже и не пускать ее на бал искусств в Пор д'Отейль. Доменико уж точно не позволил бы ей. Но что я мог сделать? Ей было уже двадцать два, взрослая замужняя женщина. Гарри и Каресс Кросби, чета американских бонвиванов с красивой гладкой кожей и трепетными губами, видели ее вместе со мной за обедом у “Л'Алуэтт” на рю дю Фобур Сент-Антуан. Обо мне им в общих чертах было известно и в целом они относились ко мне с некоторым уважением как к писателю, делающему деньги. Книг моих они не читали, но полагали, что они модные и нечитабельные за исключением сексуальных сцен. Они ворковали по поводу красоты Ортенс, которая и врямь в ту пору расцвела. Какая кожа, какие волосы, восхищались они. Она должна прийти на бал Четырех Искусств. Как же Гарри Кросби полагает, что его туда пустят, удивился я, он ведь не студент. Девушки — другое дело. Ничего, пустят, ответил Гарри Кросби. Он изобразит из себя художника, рисующего ню для римской премии. Темой бала в том году был Рим и сенат. Тоги из простыней, тела вымазанные кровью Цезаря, фантастические прически “медуза” у девушек. Мне эта затея не понравилась. Ортенс, наоборот, очень понравилась. Глаза у нее разгорелись, отражая толстуху, сидевшую рядом и объедавшуюся ранней июньской клубникой с шантийи. Что я мог сделать?
Во второй половине дня ее подбросили к подъезду моего дома на рю Бонапарт вымазанную красной краской, голую, не считая длинной бледно-голубой мужской сорочки с запиской приколотой к ожерелью из искусственного жемчуга “Для м. Тоуми”. Консьерж долго и громко возмущенно крякал. Я дотащил Ортенс до своей квартиры, дал ей крепкого кофе, который она тут же извергла обратно.
К пяти часам, когда я обычно пью китайский чай с птифурами, она еще не могла открыть глаза, но уже могла говорить, аспирин ей помог как мертвому припарки, кроме того, ее выворачивало от нюхательной соли. Сперва был ужин у Кросби на рю де Лилль, 19 в доме, где стены, стулья и даже книжные полки были обтянуты мешковиной. “Как на эсминце перед боем”, — говорил Кросби. Восемьдесят гостей, студенты и девушки. Пунш из шампанского, на который ушло сорок бутылок брюта, по пять бутылок джина, виски и куантро. Канапе от Румпельмайера, большую часть которых размазали по ковру. Гарри, Каресс, Мэ де Гитер (кто?) вместе в одной ванне. Гарри принес в Пор д'Отейль мешок с десятком живых змей. Он развязал мешок и бросил змей из ложи на обнаженных танцоров. Визг, но в конце одна толстая черная девушка стала кормить змея грудью. Под начальные слова мессы были принесены в жертву голуби, что должно было означать языческий латинский ритуал. Настоящая, хоть и разбавленная кровь, пролитая на извивающиеся совокупляющиеся тела. Совокупление? О да. Что ты…? Еще что-нибудь помнишь? О Господи, многое помню, но не все. Она помнила, как проснулась утром в постели Кросби, где лежало еще пять человек. Граммофон ее разбудил. Какой-то мужчина, которого никто не знал, вот в этой голубой рубашке, его завел. Давай, давай, рассказывай, Я все желаю знать. О Иисусе, дай поспать.
264
Джон Куинн (1870–1924) ирландско-американский корпоративный адвокат в Нью-Йорке, который какое-то время был важным покровителем ключевых фигур постимпрессионизма и литературного модернизма и коллекционером в особенности оригинальных рукописей. Он был основным покупателем рукописей Джозефа Конрада при его жизни. Он встретил У. Б. Йейтса в 1902 и был его поклонником. Он был организатором и докладчиком для Armory Show 1913 года, и позже юридическим защитником Джеймса Джойса и Т. С. Элиота. Он был другом Эзры Паунда. Он был сторонником ирландского националистического движения и связался с фигурами, такими как Джон Девой и Роджер Кейсмент, хотя он работал на британские Разведывательные службы прежде, в течение и после Первой мировой войны. В этой роли он действовал двойной агент Алистера Кроули, который был провокатором, изображающим из себя ирландского националиста, чтобы поддерживать антибританские группы ирландцев и немцев в Соединенных Штатах.