— Плохая пьеса, — заявил он, — по крайней мере, первый акт. Но это ведь вас не волнует. Я бы на нее не пошел, если бы мы не были в городе. Эта чертова татуировка! — неожиданно воскликнул он.
— Редди, спокойнее.
— Вас ведь там не было, Туми? — Нет. — Сделали мерзкую пантомиму по моему небольшому стихотворению “Ганга Дин” с раскрашенным жженой пробкой водоносом, отпаивающим раненых под огнем, которого затем убивают радостно вопящие туземцы. Он сперва сложился пополам, изображая умирающего, а затем отдал честь. Под восторженные крики индийцев. О, Боже мой. И музыка. Что это была за музыка, Керри?
— “Нимрод”, — ответил Фергюсон, читавший рецензии. — Элгара[286]. Сэра Эдварда. Из “Энигма вариаций”.
— О да, бедный Элгар.
— Бедный?! — возмутился Киплинг. — Он не заслуживает ни малейшего сочувствия. Он испоганил ваши большие пароходы. — Я не понял, о чем речь, и не скрыл этого.
— “Куда вы плывете, большие суда?” — разъяснила миссис Киплинг. — Музыка, которую он написал к этим словам.
— Мы сидели в королевской ложе, — обратился ко мне Киплинг, — с Джорджем, Мэри и юным Дэвидом, курившим сигарету за сигаретой. В одном углу ложи Элгар, в другом — я с женой, разделенные толпой надменных аристократов.
— Прекрати, Редди.
— И индусы в диадемах. Мы лишь обменивались пристыженными взглядами. Мы оба давно уже переросли этот безвкусный экспансионизм. Элгар и эти проклятые слова. Страна хапуг и шлюх.
— Редди, это не смешно.
— Выпью-ка я еще капельку.
— Звонок уже прозвенел, Редди. Нам пора возвращаться на места.
— А нужно ли? Должны ли мы? Вы хотите этого, Туми? Ну ладно, Элгар, — он неожиданно фыркнул. — Бросил занятия музыкой, сочтя их кривлянием, посвятил себя микроскопии и спорту. А мне что остается?
— Чувство вины, символизм и техника, — ответил я, а может быть, и нет. Ну уж сейчас говорю, во всяком случае.
— Неплохо, — ответил Киплинг. — Где тут туалет? Мочевой пузырь стал ни к черту.
— Проводите мистера Киплинга, — приказала мне миссис Киплинг.
Прозвенел второй звонок.
— Видел другого Туми, — сказал Киплинг, задыхаясь и спеша к своему месту. Мочеиспускание, казалось, изнурило его. — Он вам родственник?
— Мой брат.
Публике еще не приелось шоу “Ограбил всех товарищей”, хотя хаки заменили на гражданскую одежду и во втором акте вся труппа была одета в вечерние платья. Кроме того, в труппе появились настоящие женщины вместо трансвеститов с волосатыми ногами. Название напоминало о большевизме и было заменено в последней редакции на “Приятели, просто приятели”. Однако роль Томми Туми осталась военной. Он играл смешливого младшего офицера, читающего взводу лекции об империи. Иногда он кашлял и говорил “скверно, пора бросать”. Это стало крылатой фразой, которую повторяли вслед за ним миллионы курильщиков, когда в следующем году он стал давать радиоспектакли. Говорят, ее произнес даже принц Уэльский на британской выставке в Буэнос-Айресе, попробовав аргентинских сигарет. Эта крылатая фраза перестала быть смешной, когда всем стало ясно, что кашель Томми не искусственный и не является импровизацией. Чертовски горькая ирония судьбы, как я уже говорил выше. Но тогда, в 1924 году Томми был еще вполне здоров и только восходил к славе. Он был очень забавен в истории о Клайве в Индии и о Калькуттской “черной дыре”[287] (“Нет, Джонс 69-й, я говорю не о сортире второй роты”). Он был слишком хорош для этого шоу.
Мы с ним однажды вечером поужинали у Скотта, лучшего ресторатора Хэймаркета. Он пришел со своей подружкой, девушкой с иссиня черной челкой и густо подведенными глазами по имени Эстелла, подрабатывавшей игрой в эпизодических ролях, натурщицей, всем, что подвернется под руку. Она сразу же сказала, чего она хочет, едва мы сели за столик набитого публикой и прокуренного ресторана: вареных креветок, омара “Морнэ” и графин шабли. В те дни мы все курили всевозможные сигареты: “Голд Флэйк”, “Черный кот”, “Три замка” и прочие. Один Том не курил, только кашлял. Он выбрал жареного окуня, я — кулебяку с семгой. Эстелла была читающей девушкой. Она даже прочла одну или две из моих книг. Она была о них не слишком высокого мнения. Сентиментально, сказала она. Замысловато. Старомодно.
286
Сэр Эдуард Уильям Элгар (иногда Эльгар), 1-й баронет Бродхит (англ.
287
Калькуттская чёрная яма (также Калькуттская «чёрная дыра») — вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось много защищавших город англичан. Они были брошены ту-да бенгальским навабом Сирадж уд-Даулом, захватившим Калькутту в ответ на её укрепление англичанами, что нарушало достигнутые прежде договорённости. Согласно отчёту командира гарнизона Джеймса Холуэлла, из 146 узников «чёрной ямы» выжили всего 23 человека. Этот инцидент широко муссировался как образец варварства наваба и послужил поводом для взятия в 1757 году Калькутты Робертом Клайвом, а затем и покорения им всей Бенгалии. Однако сейчас считается, что данные Холуэлла о числе заключённых и погибших в «чёрной дыре» были преувеличены.