— Я знаю, — заметил Филипп, — что сами вы придерживаетесь эксцентричной, то есть, эклектичной религии, что бы это не означало, но ведь есть некоторые правоверные индусы, которые утверждают, что всякая жизнь священна. Это значит, что и жизнь туберкулезной микобактерии, и спирохеты, а также червей и насекомых, которых индийские рабочие так тщательно удаляют лопатами. Западная медицина стремится уничтожить эти организмы. По вашему это святотатство?
— Мы должны, — заметил я, — где-то подвести черту.
Махалингам долго и печально качал головой.
— Я могу лишь говорить о любви, утрате и человеческой беспомощности. Жизнь моего сына в ваших руках, доктор Шоукросс, и я удивляюсь, почему мы сейчас, в эту самую минуту сидим здесь и пьем виски, вдыхая аромат карри, когда нам следовало бы, включая и вас самого, следить за ним неусыпно орлиными глазами. И хотя я понимаю необходимость отдыха и краткой передышки среди трудов и горестей, да-да, я все равно, удивляюсь. Как бы то ни было, я у вас дома, что само по себе, есть благословение. Это — равновесие и руководство ходом вещей, — туманно добавил он.
— Он спит, — устало заметил Филипп. — Я звонил доктору Лиму совсем недавно, — соврал он. — Он мирно спит. Пульс почти нормальный, хотя температура все еще высокая. На данный момент ничего больше сделать нельзя.
— Да, да, да, я понимаю. В моем доме, джентльмены, вы видели множество фотографий моих друзей и коллег, наклеенных на дверце электрического, а также эксцентрического, мистер Туми, холодильника. Я вижу теперь, что вы мой друг, доктор Шоукросс, и я осмелюсь просить вас о небольшом одолжении; я хочу присоединить к ним и вашу фотографию. Ту где вы сняты играющим в крикет, она вполне подойдет и я буду очень дорожить ею. Я прошу только фотографию, без рамки.
— Ну что ж, — смущенно ответил Филипп, — если вы требуете… Пожалуй. В конце концов, если мне захочется полюбоваться самим собой, мне достаточно и зеркала.
— Makan sudah siap[318], — объявил Юсуф. Карри и рис исходили паром на столе.
— Мы должны есть, да, есть, — вздохнул Махалингам, быстро встал и первым пошел к столу.
— Глубоко признателен вам, — сказал он, подходя к фотографиям, и очень ловко несмотря на толстые как пышки руки вынул фотографию играющего в крикет Филиппа из рамки.
— Теперь я знаю, что вы всегда со мной.
Это следовало бы сказать мне после периода предстоявшей отлучки из дома, но Филипп и я были англичанами не склонными к сентиментальности, если не считать отношения к животным.
XXXVII
На следующее утро мы все еще чувствовали себя измученными, выдержав накануне более четырех часов общество Махалингама. Тревога Махалингама за жизнь его Бенджамина выразилась в непомерном аппетите и дикарских застольных манерах, в приступе бесстыдных рыданий, затем перешедших в фазу тяжелой диспепсии, которую Филипп вынужден был лечить раствором питьевой соды, принесшей облегчение в виде громкой отрыжки; затем он стал требовать, чтобы мы все сейчас же пошли в больницу и провели ночь у постели маленького Джаганатана, и дико разгневался, когда мы не изъявили желания согласиться на это; затем он с сентиментальностью в голосе стал уверять нас, что несмотря ни на что мы всегда будем его друзьями, если, конечно, не причиним ему вреда, в коем случае он нам покажет все, на что он способен; затем выразил желание угрожать по телефону медсестрам самыми страшными последствиями в случае ухудшения состояния больного; затем последовало долгое и подробное псевдофилософское рассуждение на тему радостей и мук отцовства полное цитат из плохо переваренного школьного Шекспира, затем каденция древних пословиц, подробный отчет о его, Махалингама, карьере на службе обществу, тирада в духе Тимона Афинского[319] о неблагодарном Мадрасе, ядовитые сарказмы по адресу кратких биографий друзей-изменников и коллег и, наконец, возмутительный и очень детальный перечень поз при совокуплении. Неудивительно, что после всего этого Филипп только о Махалингаме и мог думать: едва проснувшись, он позвонил в больницу справиться о состоянии Бенджамина. Похоже, что джаггернаут сбился с губительного курса, ибо Филипп произнес в трубку: “Хорошо”, и даже устало улыбнулся.
— Позвоните отцу, пожалуйста, — произнес он в трубку. — Да, на водокачку. Спасибо.
Он сел на веранде пить чай с гренками и ломтиками помело, сказав:
— Похоже, диагноз не подтвердился. Лим считает, что у него колит, как и у девочки Ли. Был запор, мать напичкала его слабительным. Начались боли, ну и она дала ему лауданум. Неудивительно, что после этого они не могли его разбудить. Наверное, я просто слишком много думал о менингите в последнее время. Как бы то ни было, температура упала и пульс нормализовался. Как гора с плеч. Что-то погода мне не нравится.
319
Жизнь Тимона Афинского (англ. The Life of Timon of Athens) — пьеса Шекспира о легендарном афинском мизантропе Тимоне. Обычно считается одним из самых сложных и тёмных произведений Шекспира.