— Ты ничего больше сделать не можешь?
— Если ты знаешь, где тут сортир, — ответил Карло, — эту грязную картинку, что ты держишь в руках, следует туда выбросить и смыть водой. Вода не будет осквернена. Самое худшее он уже сделал.
Я разрыдался. Махалингам поглядел на меня с интересом.
По дороге домой Карло сказал мне:
— Он умрет, и ты теперь начнешь проклинать меня за то, что я не смог совершить чуда. Наш приятель stregone был прав, когда сказал, что природа свое возьмет. Что слишком поздно. Мое присутствие было необходимо раньше, намного раньше. Можешь винить обстоятельства, дурную погоду, никто лично не виноват.
— Он победил. Черный выродок победил.
— Что значит — победил? Это — долгая война. Мы знаем, кто в конце концов окажется победителем. Ты что же, ожидал, что я оставлю от stregone лишь кожу да кости, а затем наполню его Святым Духом? Это была бы долгая битва, и не уверен даже, что я смог бы в ней победить. Бог даровал своим созданиям свободную волю, всем без исключения. Сегодня ты видел лишь маленькую победу, разумеется.
— Но Филипп умирает.
— Это тот, кого ты, кажется, любишь. Что именно любишь ты в нем? Ответ тебе известен. То, что ты любишь в нем, никогда не умрет. Дух его чист, я уж позаботился об этом так, будто он был истинным сыном церкви. Я могу сказать о нем то же, что уже сказал о своем отце. Лучше будет, если он умрет и перейдет в мир вечной жизни. Ты думаешь, что потерял его. Ты ничего не потерял. Только телесное присутствие, голос, дружеский жест.
Карло поглядел на свою правую руку и заметил, что черная траурная повязка исчезла.
— Наверное, потерял, будучи возбужден, — сказал он, — но это неважно. Это было лишь притворством. Послушай меня. Я отвезу тебя домой, только напомни мне, куда ехать. Я приду в больницу. Думаю, уже недолго осталось.
Я закричал от гнева, ненависти, чувства потери.
— Прекрати немедленно! — крикнул на меня Карло. — Утешься. Бога ради, постарайся утешиться.
XXXIX
Кладбище Куала-Кангсара почти заполнено могилами британских солдат, погибших в перакских войнах. Там и похоронили Филиппа, хотя ни Карло, ни я сам на похоронах не присутствовали. Когда вода спала и возобновилось железнодорожное сообщение, Карло уехал поездом в Куала-Лумпур, опоздав на два дня к своей полуночной мессе. Я, чувствуя себя крайне истощенным и онемевшим, уехал в Сингапур, передав обязанность укладки и отправки имущества Филиппа департаменту окружного начальника. Согласно инструкциям Карло мне следовало отказаться от сентиментального отношения к аксессуарам земной жизни, к книгам, фотографиям, к банке табака с гербом Манчестерского университета. Его истинная сущность пребывала теперь в чистилище вместе с другими необоримо невежественными душами (хотя скоро все это должно перемениться, как говорил Карло, ибо есть лишь одна единственная общность, и оборимо невежественные со временем это уяснят). Я любил душу, неустанно повторял он даже тогда, когда его поезд тронулся, и если душа не умирает, то и любовь бессмертна. Все будет к лучшему, вот увидишь. Я никогда этого до конца так и не увидел.
Я сел вместе с одиннадцатью другими пассажирами на торговое судно “Архиппус”, плывшее с бесчисленными остановками в различных портах Нидерландской Индии[342] в Дарвин[343]. В своей каюте я понемногу строчил на машинке “Город льва”, опаздывал к обедам и завтракам, в целях самозащиты выглядел скорбящим. Город Дарвин был невыносимо скучным местом под стать моему настроению. Подобно тому, как центр тяжести у кенгуру приходится на нижнюю половину тела, вся жизнь страны была сосредоточена на юге; здесь, на севере лишь телеграф посылал сухие краткие намеки на существование мира. Он отстукивал их, а я стучал на машинке на веранде местного постоялого двора, именовавшегося гостиницей, где я едва притрагивался в жирным бифштексам. Я плавал в теплой воде Арафурского моря, где кишели ядовитые медузы под названием португальские военные кораблики. На берегу росли древовидные папоротники и пальмы-панданусы. Термитники были высотою до семнадцати футов. Кукабары не смеялись, ибо, как уже сказано, ничего смешного вокруг не было. Вот в Перте и Аделаиде они закатывались как безумные. Я не собирался останавливаться в Аделаиде: не хотел я разрыдаться на глазах у жены владельца спортивного магазина.
Я пошел пешком за южную окраину Дарвина, дошел до кромки леса, видя цикад, баобабы, дерево усыпанное розовыми и желтыми цветами. Я подошел поближе к дереву и вдруг оно точно взорвалось с шумом и яркими красками огромной стаей попугаев-какаду с белыми брюшками и оранжевыми хохолками, с крыльями цвета чайной розы. Природа отнимает, а потом снова дарит.
343
Дарвин (англ.