— Но ведь и ты здесь.
Он выглядел обычным американским пастором в целлулоидном воротничке, черной манишке из искусственного шелка и в пасторском костюме сент-луисовского покроя. Мы находились в отдельной палате больницы Чизхольма по разные стороны кровати и с жалостью и гневом смотрели на забинтованного бесчувственного Раффаэле. Лица его и тела почти не было видно. Дыхание едва заметно. Кровь дарованная капитаном Робертсоном и докторами Русом и Тернером накачивалась в его артерии; великая война, как всегда говорил Карло, имела и благотворные последствия. Несмотря на.
— Я здесь уже находился, — ответил Карло, — по крайней мере, в Нью-Йорке.
В голосе его я впервые услышал нотки самоукоризны.
— Может быть, было бы лучше, если бы меня тут не было. Мы с ним говорили по телефону. Я ему сказал то, что, наверное, не следовало говорить.
— Что произошло? — Я видел, что случилось нечто ужасное. Все в бинтах: голова, грудь, живот; одна нога явно короче другой. — Кто это сделал?
— Чикагская полиция говорит, что его нашли подвешенным на крюке за подбородок на складе-холодильнике, где хранят мороженое мясо. После того, как его долго били по голове, затем вновь приводили в чувство. Его ударили в живот ледорубом. Потом отрубили топором левую ногу выше щиколотки. Это куда кровавее, чем то, что случилось с твоим другом в Малайе, но это те же самые бесы. Как видишь, для своего брата я могу сделать не больше, чем для твоего друга.
— Боже милосердный, — вымолвил я, представив себе этот ужас. Свои же соотечественники итальянцы, пусть и говорящие на своем южном неаполитанском жаргоне. С прекрасными зубами и звериными глазами, с мощной мускулатурой, но безмозглые эмигранты, орудия Большой Головы[358].
— Ты говоришь “Боже милосердный”, но ты ведь так не думаешь. Ты ведь думаешь, что Бог злой, коль скоро позволяет, чтобы над невинными такое совершали.
— Где его нашли?
— На углу улицы, где большой склад-холодильник для мяса. Весь этот город полон мороженого мяса. Ветер и скотобойни. Он делал то, что считал правильным. Ты ведь не помог, а я хотел сделать из него героя. Хотя, все равно бы это случилось.
— Я не… — Разумеется, я не использовал свой талант писателя и какое-никакое влияние, чтобы показать зло во всей его неприглядности с безопасного расстояния. Раффаэле сам был виноват в том, что я не стал ему помогать, его добродетель нашла в моем лице слишком легкую мишень и сильно попахивала ханжеством.
Ты хотел сделать из него…
— О, Раффаэле не мог решиться передать Федеральному Бюро имевшуюся у него информацию. Я сказал ему, что он никогда не должен бояться. Какой-то чиновник в этом Бюро был коррумпирован, но кто именно, еще предстоит выяснить. Он за взятку, всученную мафией, уничтожил эту информацию и выдал ее источник. Информация касалась гибели матери с ребенком. Казалось бы, даже продажная чикагская полиция, не говоря уж о коррумпированном Бюро, должны были обратить внимание на такого рода информацию. Раффаэле обедал с кем-то в ресторане. Его оттуда выволокли на глазах у всех, никто не пошевелился, продолжали есть как ни в чем не бывало. Я собираюсь идти лично к Большой Голове, или Каплуну со словами угрозы. Пойду или нет, не знаю, его не так легко сыскать, но слова он услышит. Они все страшно суеверны.
— Раффаэле это не поможет, — с горечью ответил я, и Карло заметил, что думаю я не о Раффаэле. — Что говорят врачи?
— Мозг поврежден. Кроме того — cancarena.
— Гангрена? — мне всегда это слово казалось самым отвратительным в английском языке; оно нагло смеялось над жизнью.
— Они говорят, что недолго ему осталось жить. Я молился, вчера соборовал его. Мы можем молиться еще, но лишь о его душе.
Тяжелые плечи Карло дрогнули, как будто он вот-вот зарыдает, но глаза оставались сухими и строгими. Казалось, его тело готово поддаться человеческой слабости, но голова не позволяла. Он не будет плакать в предстоящей скорби по убитому; он станет еще тверже в своей нескончаемой битве с темными силами. Но он, все же, произнес:
— Бедная мать. Менее, чем за полгода. Сперва отец, теперь старший сын. Ты должен навестить ее. Я знаю, что тебе она доверяет. Ты найдешь верные и необходимые ей слова, Доменико слишком эгоистичен и туп, он не сможет. Он всего лишь музыкант.
Карло всегда удивлял меня. Он уверенно принял меня в их семью. Почему, ведь в западных языках даже нет слова для обозначения моего косвенного родства с семейством Кампанати. Я никому из них не был зятем. Карло делал меня сыном своей собственной матери, очень по-христиански.