— “Doch als uns der Fliegenpilz seine Wirkung entzog, als kein Glueck mehr nachdaemmern wollte”, — читала она с легким акцентом совсем не похожим на северный тевтонский, — “als wir uns…”[378]
— Воистину, — в восхищении произнес я, — не перестаю удивляться…
— Наследие Альто Адидже[379], — ответила она. — Интересно.
На дворе 1928 год, и двое детей Ортенс стали уже разговорчивыми человечками, болтающими с дядюшкой или tonton, или zio[380] Кеном на смешной смеси языков, как и следует детям в трехязычных семьях. Разумеется, половые различия в одежде и прическе распространялись и на них, но в остальном они были совершенно одинаковы, различить их можно было только во время купаний. Soyez sages[381], — сказала им Ортенс, собираясь в путь; такси уже прибыло и, по выражению Элиота, нетерпеливо било копытом. Мы с ней собирались ехать в Лондон на свадьбу нашего брата Тома. Он женился на девушке, с которой вы уже имели возможность коротко познакомиться, на той глупенькой Эстелле, что нахамила мне в ресторане “У Скотта”. Недавно нанятая нянька близнецов, сорокалетняя уроженка Гатьера с грустными глазами цвета гатьерской глины, бледная, вечно со сбившимися чулками на крестьянских ногах, любившая сосать леденцы и носившая совсем неподходящее ей имя Дезире, уверила свою госпожу, что они будут sages. Доменико тоже будет sage, по крайней мере, у себя дома. Он выглядел искренне огорченным тем, что Ортенс его покидает, пусть даже и всего на несколько дней. Глаза его увлажнились, когда он обнял ее. Он был, как всегда, миловиден, хотя в волосах уже показалась благородная седина, а фигура начинала полнеть вполне на итальянский манер. Я тоже уже начинал седеть, но оставался худым, как будто меня постоянно глодали разного рода черви вины за сексуальные отклонения, посредственную, но прибыльную прозу, утрату веры. Ортенс, которой было уже под тридцать, выглядела красивой и элегантной как никогда прежде. На ней был бледно-зеленый льняной костюм с короткой юбкой с темно-зеленой с белым отделкой по краям и горизонтальными оборками рукавов и расклешенной юбки, нижняя блузка застегнута до пояса, на голове широкополая шляпа с пятнистой шелковой лентой, поверх надето пальто из мягкой шерсти с меховым воротником и меховыми манжетами широких рукавов. Туфли на высоком каблуке делали ее почти одного роста со мной. Я мог, как всегда, гордиться такой спутницей.
Доменико, конечно же, не написал реквием, хоть и грозился. Он заработал деньги на написании книги этюдов для фортепьяно для учащихся музыке в стиле “Микрокосмоса” Бартока[382] под пышным названием “C'est Notre Monde, les Enfants!”[383] Он написал и несколько других вещиц. Теперь он работал над серией политональных квартетов для различных комбинаций инструментов. Его беспокоило, что он достиг предела разноголосицы. В конце концов, всякий композитор ограничен пределами хроматической гаммы, если, конечно, не использовать микротоны Габы, но их уже предсказал в своей песне Джерард Мэнли Хопкинс. Откуда нам было знать тогда, что его настоящий мир еще только готовится открыться ему.
— Tesoro, tesoro![384] — Бюст Доменико работы Ортенс, где он был изображен по-милански обворожительным, но слегка нахмуренным, пасмурно глядел слепыми глазами на сцену прощания. Мы вышли под крики близнецов, требующих cadeaux из Londres[385], черт его знает где это. Такси доставило нас в Орли, где мы сели на летавший всего раз в день биплан Имперских авиалиний, летевший в Кройдон. Летать в те времена было приятно, до земли и воды Ла-Манша, казалось, можно было дотронуться рукой, ветерок на малой высоте приятно обдувал, неудобные соломенные сиденья поскрипывали под шум мотора, кофе подавали в термосах. Автобус авиалиний довез нас с аэродрома до вокзала в Вест-Энде, а оттуда уж совсем близко на такси до “Клэриджа”. Когда мы сидели в гостиной нашего номера, потягивая мартини и разглядывая голландские фасады домов на Брук-стрит, вспомнились нам наши прежние деньки, Лондон времен войны, мой первый успех в театре, какао перед сном, искусственная нога, лучезарная девочка-школьница, восхищенная великой запретной книгой про секс. И, коль скоро разговор зашел о запрещенных книгах, вот оно, в “Ивнинг Стэндард” — суд над “Колодцем одиночества” Рэдклифф Холл[386]. Ортенс зачитала вслух слова председателя суда:
вернуться
“Doch als uns der Fliegenpilz seine Wirkung entzog, als kein Glueck mehr nachdaemmern wollte…als wir uns” (нем.) — Все же, когда счастье совсем не светило мухомор успокаивал его лучше, чем что-либо.
вернуться
Автономный регион Трентино — Альто-Адидже/Южный Тироль — автономный регион (автономная область) на севере Италии. С 1972 года основные административные функции переданы 2 автономным провинциям, составляющим регион — Больцано-Боцен — Южный Тироль и Тренто. В 1919 году в соответствии с Сен-Жерменским мирным договором Трентино и Южный Тироль перешли Итальянскому королевству. Пришедшее позднее к власти фашистское правительство проводило политику итальянизации, что в конце концов вызвало насильственные акции со стороны германоговорящей общины.
вернуться
tonton… zio (фр., итал.) — дядюшка.
вернуться
Soyez sages (фр.) — Будьте умницами.
вернуться
Бела Виктор Янош Барток (25 марта 1881, Надьсентмиклош, Банат, Австро-Венгрия — 26 сентября 1945, Нью-Йорк, США) венгерский композитор, пианист и музыковед-фольклорист.
вернуться
“C'est Notre Monde, les Enfants!” (фр.) — “Это наш мир, дети!”
вернуться
Tesoro, tesoro! (итал.) — Сокровище, сокровище!
вернуться
cadeaux из Londres (фр.) — подарки из Лондона.
вернуться
Рэдклифф Холл (Radclyffe Hall), настоящее имя Маргарет Рэдклифф-Холл, родилась в 1880 году в Англии. Происходя из богатой, хотя и не избалованной счастьем семьи, она обучалась в Кингс-колледже в Лондоне и наслаждалась всеми привилегиями, которые дает достаток: охотой на лис, быстрыми автомобилями, путешествиями и… женщинами. Она носила короткую прическу, мужскую одежду и среди своих друзей была известна под именем Джон. Джейн Рул пишет, что в возрасте двадцати семи лет “Рэдклифф-Холл, вероятно, имела больше романов с женщинами, чем прочитала книг”. Как раз когда ей было двадцать семь лет, Холл повстречала Мэйбл Бэттен — женщину, которая была более чем на двадцать лет старше ее. Между ними возникла любовь, они стали жить вместе и под влиянием Бэттен Холл приняла католическую веру. В 1915 году на одном из званых вечеров Холл и Бэттен познакомились с Уной, леди Траубридж — женой адмирала английского флота. Когда Бэттен спустя несколько месяцев скончалась, а случилось это в результате сердечного приступа, поразившего ее в момент ссоры с Холл по поводу ее нарождающегося романа с Траубридж, Холл и Траубридж стали дружить, и их дружба продлилась последующие тридцать лет. Тем не менее смутное чувство вины не покидало Холл никогда — об этом можно судить по тому, что все ее книги начинаются со слов “Посвящается нам троим”. Холл писала стихи с самого раннего детства, всего опубликовав четыре тома и даже положив некоторые стихи на музыку. В 1915 году издатель, просмотревший несколько ее коротких рассказов, предложил ей написать роман. Результатом этого предложения стал роман “Потушенная лампа”, который был отвергнут десятью издательствами, пока, наконец, не увидел свет лишь в 1924 году. Хотя в нем и затрагивается лесбийская тема, широкой полемики он не вызвал. Вскоре после этого к ней пришел и большой успех. Ее роман “Семейство Адамсов” получил престижную премию “Фемина” в 1926 году и приз “Тэйт Блэк” в категории “фикшн” в 1927 году. Затем, в 1928 году, она выпустила “Колодец одиночества”, который стал вершиной ее творчества. Это сексуальная биография мужеподобной девушки по имени Стефен Гордон, которая влюбляется в женщин (и теряет их), во время первой мировой войны служит водителем санитарного автомобиля и после окончания войны становится известной писательницей, живущей в Париже. Хотя по современным стандартам эта книга выглядит весьма невинной — наиболее интимные подробности физической близости между двумя женщинами сводятся к предложению “И в эту ночь они были единым целым”, лондонский судья Чарльз Байрон был настроен серьезно. “Чем непристойнее книга, — вещал он, — тем больший интерес публики она вызывает. Чем слаще яд, тем незаметнее он действует”. Поскольку в книге Холл не только призывала “добропорядочных граждан” признать существование лесбиянок, но и осмелилась допустить, что ничто человеческое лесбиянкам может быть не чуждо, судья объявил книгу “непристойным пасквилем” и приказал полиции уничтожить все отпечатанные экземпляры. Тем временем в США суд выразил противоположную точку зрения, вынеся решение, что ничего касающегося в явной форме гомосексуального, а следовательно, непристойного в книге не содержится. “Колодец одиночества” был опубликован и стал популярен в США. Эта книга породила широкую дискуссию о теме запретного в искусстве вообще. Благодаря этой дискуссии в печати появилось столь много информации о лесбиянстве, что существование этого явления уже никак нельзя было отрицать. В Англии же запрет на эту книгу был снят лишь пятнадцать лет спустя после смерти Холл. (Интересно отметить, что примерно в то же время, когда вышел роман “Колодец одиночества”, Вирджиния Вульф опубликовала своего “Орландо” — этот причудливый панегирик ее возлюбленной Вите Сэквилл-Уэст , и никакого взрыва возмущения не было: возможно потому, что Вульф и Сэквилл-Уэст обе были замужем и одевались по-женски.) После того как разразился скандал. Холл и Траубридж сочли благоразумным уехать из Англии и несколько лет прожить за границей. Хотя впоследствии Холл опубликовала еще несколько романов, включая “Хозяин дома” и “Шестое блаженство”, она больше никогда не затрагивала этой, создавшей ей сомнительную репутацию, противоречивой темы. Она умерла после долгой борьбы с раком 7 октября 1943 года в Лондоне. Как глубоко верующая католичка, она верила, что расстается с Траубридж не навсегда: им суждено встретиться на небесах. Ее незаконченный последний роман согласно ее завещанию был уничтожен. Сегодня “Колодец одиночества” уже ни для кого не станет откровением. Написанный несколько старомодным языком “сексуальной инверсии”, он кажется более чем причудливым. Тем не менее трудно переоценить значение этой книги: то, какую брешь в заговоре молчания она пробила, какое открыла пространство для пришедших в литературу вслед за Холл геев и лесбиянок. Многие годы эта книга считалась “библией лесбиянок”, и целые поколения мужеподобных женщин лепили себя со Стефен Гордон. Историк Джон Д'Эмилио даже предположил, что книга, создав “почти магическую ауру вокруг военной жизни, описывая женский медицинский корпус во время первой мировой войны, сыграла свою роль в формировании Женского армейского корпуса во время второй мировой войны “как почти на сто процентов лесбиянского формирования”. В случае с Рэдклифф Холл, как нельзя не заметить, мы видим как раз то, что я подразумеваю под словом “влияние”: ее роман, который по чисто литературным достоинствам может считаться в лучшем случае как посредственный, оказал тем не менее гораздо большее влияние на мир, чем работы таких известных мастеров пера, как Марсель Пруст, Джеймс Болдуин, Уилла Кэтер.