— У меня есть. А у тебя?
— Я могу когда-нибудь написать хорошую книгу, — ответил я. — Возможно, вся та чепуха, что я писал до сих пор, была лишь подготовкой к ней. Schicksal.
— Сестра Гертруда, грубая Герт, Том, конечно, болтает глупости, но смешные, все говорила нам без конца про Schicksal. Чепуха это. Пойду-ка я спать.
Она ушла, не поцеловав на сон грядущий своего старшего брата, и заперлась у себя в спальне, громко щелкнув задвижкой. Глупая девчонка, чего она боялась? Что я побегу подсматривать за ней голой? Что совершу кровосмесительное изнасилование во сне?
Сны слишком часто заменяли мне опыт. Я заснул, не успев докурить сигарету. И почти сразу же услышал как тринадцатитонный колокол Большого Бена пробил два часа, а затем зазвенел снова и снова, а в промежутках между ударами слышался какой-то скрежет, наверное испортился часовой механизм. Я стоял голый перед входом во двор Старого дворца: ворота были распахнуты, но внутри никого не было. Йоркширский известняк здания Парламента на глазах разрушался под идущим над Лондоном кислотным дождем: обломки черного камня с плеском падали в лужи. “Сейчас!” — крикнул я и обернулся. Передо мной была целая орда сексуальных извращенцев в худших своих проявлениях, они шипели, жеманно ухмылялись, непристойно жестикулировали; Вэла среди них не было. О, приведи сюда милашек бобби. Мы так хотим с ними потрахаться. Они жеманно, по-девчачьи швырялись в меня обломками камней. Из здания, из дверей Норманского крыльца вышла Ортенс в исподнем и в туфлях на высоких кабуках и стала, звонко стуча каблуками, спускаться по лестнице. Доменико в фашистской униформе закричал “Disgraziata”[404] и запустил в нее тяжелым свинцовым шаром размером с крикетный мяч. Он попал Ортенс в правый глаз. Брызнула кровь и глаз вытек, повиснув на стебле зрительного нерва. Раздались радостные вопли. Попортил ей красоту, сучке позорной. Ее крик, казалось, был наяву, а не во сне. Он разбудил меня, как будто кричал кто-то в моей постели. Я сел, весь дрожа и обливаясь потом. Дождь лил как из ведра, Брук-стрит была залита огнями дрожащих фонарей. Я снова закурил погасшую сигарету.
И теперь, как и во многих других случаях мой охваченный лихорадкой мозг стал развивать и обогащать то, что увиделось во сне. Норман Дуглас произносил педантичную речь от имени мужеложцев:
— У нас есть право пихаться как хотим. Когда я был на Капри, мне как-то попался на дороге почтальон, который упал с велосипеда и лежал без сознания, наверное с сотрясением мозга. Он лежал в самой подходящей позе. Я его быстренько, по-спортивному трахнул: все равно он, придя в себя, ничего не вспомнит.
Министр внутренних дел сочувственно кивал, стоя под дождем во дворе Старого дворца.
— Я имею в виду малолетних. Мало будет толку нам, если закон ограничит наше право только сношениями по обоюдному согласию между теми, кому, скажем, восемнадцать лет и более. Мальчики ведь столь податливы, столь восхитительно их содомировать. Вы ведь согласитесь со мной, старина, не так ли?
Министр внутренних дел кивал, как бы говоря: конечно, я ведь сам учился в школе, старина. Вокруг было много знакомых лиц: Пирсон, Тируит, Льюис, Чарльтон, Джеймс, все очень резонно отстаивали право лапать, трахать, сосать. Я пробился в середину толпы и стал тоже очень резонно говорить, что к закону это никакого отношения не имеет: все равно останутся проблемы этического и религиозного порядка. Мы имеем право желать любви, и ничто этому праву помешать не может. О, чушь, он такой зануда. А что до религии, разве нет в библии апокрифа, в котором говорится, что гетеросексуальность была первым проклятием?
Это было моим собственным изобретением, которое должно быть опубликовано в следующем году отдельной брошюрой в издательстве “Блэк Сан Пресс”. Зная теперь, что произошло с публикацией этого текста, зная как его теперь зачитывают вслух на гомосексуальных свадьбах, пытаюсь ли я изобразить из себя пророка? Я уже признал свое авторство, воспроизведя этот текст ранее в своих воспоминаниях, и вот теперь он будет впервые опубликован. Я предоставил своего рода теологическое обоснование гомосексулизма для тех, кому недостаточно просто подчиняться инстинктам. Зачем я это сделал? Отчасти это было реакцией на ханжеские попреки Раффаэле Кампанати, отчасти попыткой выплеснуть на бумагу неудовлетворенную ярость похоти, осуществлением права даже дурного художника на то, чтобы самому узнать, как далеко его может увести собственное воображение; подчинение демону разума. Шекспир бы написал об этом лучше, чем я, если бы представился ему такой случай. Напиши мне, о писатель, оправдание травли евреев и лагерей смерти, вложи его в воображаемые уста воображаемого фанатика, и сделай это убедительно. Гордость художника: он должен сам увидеть, сможет ли он это сделать. Что толку в диалектике прозы и драмы, если зло не изображено столь же убедительно, как и добро?