Он снова принялся обсасывать косточки камбалы. Другой фашист, до сих пор молчавший, грубо схватил его за плечо, пытаясь повернуть к себе лицом, чтобы оскорбить его. Карло вздохнул, снова положил на тарелку скелет рыбы, вытер пальцы салфеткой и затем с неожиданной, удивительной при его толщине спортивной ловкостью вывернулся из хватки фашиста. Затем он схватил его за руку и сдавил ее так, что тот даже взвизгнул от боли. После этого он отпустил его руку. Затем он сказал им:
— Я люблю Бенито Муссолини вероятно больше, чем вы. В самом деле, вы же ему готовы хоть завтра же перерезать глотку за тысячу лир. Я его люблю, потому что он — душа человеческая и я сожалею, что его чистая человечность, созданная десницей Бога, в которого он не верит, столь грязно замарана бесами жадности и властолюбия, явно вселившимися в него. Я бы с радостью изгнал этих бесов, но он в своей извращенности рад тому, что они им овладели.
— Бесы, — насмешливо произнес первый, тот, что заговорил с Карло, довольно миловидный человек средних лет с намасленными волосами. — Ступай к своим пыльным фолиантам, поп, и оставь современность в покое. Бесы, как же. Нам давно наплевать на ваши суеверия. — Другой, с винным пятном на черной рубашке, глупо засмеялся.
Карло изобразил изумление:
— В самом деле? Вы называете строго католическое учение суеверием? И вы, и ваш вождь так жаждете быть на стороне церкви, что готовы вешать распятия даже в борделях? Возможно, конечно, — добавил он громче, — что вы не всегда согласны с решениями дуче.
Один из едоков за соседним столиком замер с вилкой у рта, чтобы увидеть реакцию фашистов. Тот, что помоложе, схвативший Карло за плечо, произнес:
— Mussolini ha sempre ragione[411].
Это был один из популярных лозунгов режима. Карло был в восторге от такого ответа.
— Верно, например, то что он платит жалованье священникам, чтобы они могли исполнять свои обязанности? Одной из которых является изгнание бесов.
— Mussolini ha sempre ragione. — Тип с намасленными волосами щелкнул пальцами, требуя счет. — Нам надоела ваша поповская галиматья.
— Неотесанные головы, — с сожалением произнес Карло, — только и могут бросаться партийными лозунгами, вместо того, чтобы выполнять свой человеческий долг и соображать своей собственной головой. Ваш грязный режим — позорище великой страны, матери искусств и разума. Ну-ка, найдите в ответ на это какой-нибудь еще заезженный лозунг. Мало все время повторять, что Муссолини всегда прав.
— Послушай, — вмешался я по-английски, — ты нарываешься. Прекрати это, Карло, довольно.
Итальянцы никогда в силу природной мудрости, которую не смогли до конца истребить даже громкие лозунги о патриотизме и долге, не были драчливым народом. Карло, разумеется, был не совсем итальянцем. Поэтому когда фашист с намасленными волосами насмешливо сказал:
— Вы, наверное, предпочитаете большевиков. Они бы быстренько отучили вас болтать о бесах.
Карло резонно заметил:
— Что ж у Маркса можно найти больше здравого смысла, чем у Муссолини. Маркс, по крайней мере, был серьезным мыслителем. А его учение о диалектике движения и прогресса в направлении к идеальной цели вполне может быть, при известной широте взгляда, истолковано как христианское. Вы ведь меня не понимаете, так? Ни черта не понимают.
Те двое уже встали, уплатив по счету, и хмуро сверху вниз смотрели на черную сутану Карло, сами будучи в черной фашистской униформе. Они потому в черном, чтобы не так грязь была заметна, подумал я.
— Конечно, мы все должны радоваться имперской цели, — продолжал Карло, — возрождению Римской империи, что означает выжимание соков из несчастных невинных африканцев. Жалкая пародия, как и все мечты этой вашей безбожной лицемерной жабы. Убирайтесь и дайте мне возможность спокойно доесть свой обед.
— Мы вам это припомним, — прорычал тип с масляными волосами.
— Надеюсь, что так и будет, — ответил Карло. Другой фашист прежде чем уйти толкнул бедром наш столик так, что вторая бутылка “Ачитреццы” зашаталась. Я протянул руку, чтобы удержать ее, но не успел, она упала на пол и с бульканьем разлилась. Бутылка была почти непочатая, хорошее вино, дорогое.
— Ах, так! — воскликнул я по-английски, и затем добавил по-итальянски. — Rovinoso e molto scortese[412].