— Ваша мать — очень умная женщина. Я не думаю, что стоит за нее беспокоиться.
— Я молюсь. И за тебя тоже. — Он допил “Старую смерть”. — Я за весь этот проклятый мир молюсь. Можно у тебя прилечь где-нибудь?
— А ты что, молишься лежа?
— Я молюсь в любой позе. Богу нет дела до наших физических поз. Хочу вздремнуть на часок. Где можно?
— Там, — я указал ему вторую спальню. Он заковылял туда. Он закрыл дверь. Я слышал, как его тяжелое тело рухнуло на постель. Затем послышался храп подобный трубному звуку шофара.[422]
Я уже два месяца, не меньше, работал над сценарием “Сингапура!” пользуясь ненужной мне помощью молодого сценариста по имени Эл Гринфилд. У меня наступил период непреодолимых разногласий с продюсером и директором студии по поводу имен персонажей. Они хотели, чтобы я изменил имя основателя Сингапура. Причиной этого было то, что был и другой Раффлз, куда более известный джентльмен-мошенник, про которого снимала фильм конкурирующая студия. Почему бы не переименовать его в сэра Томаса Стэмфорда? Но, боже мой, я же уже говорил, что нельзя столь явно фальсифицировать историю. Это тоже самое, что поменять имя Джефферсона или Бена Франклина только потому, что их однофамильцы оказались бандитами или развратниками и попали на страницы уголовной хроники. В этом нет никакой фальсификации, Кен, это тот же человек, только убери последнюю букву его фамилии. Но, как же, бога ради. Я не сдавался. Ну пусть будет Риффлз, звучит очень по-британски, все равно вы, англичане, иначе произносите, говорил дикий человек с сигарой в углу рта. Реффл, Роффл, Риффолд. Риффолд-Шмиффолд, никуда не годится. Раффлз и никак иначе. Проект положили на полку, неважно, все равно Лоретта Янг[423], выбранная на роль леди Раффлз или Риффлз, какая к черту разница, сейчас занята в другом фильме. Я уже предвидел, что сценарий у меня отберут и отдадут другому, и я ни черта не получу за это, но пошли они к черту, это не мое ремесло, я этих выродков могу купить и продать. Мне поручили писать сценарий про короля Артура и его рыцарей. Мои работодатели имели весьма смутное понятие о предмете, но знали, что тема замечательная для костюмированного кино. И тут у меня снова возникли проблемы, потому что я не хотел превращать это в сентиментальную чушь про Ланселота и Джиневру, я хотел изобразить христианское воинство кельтского вождя, тщетно пытающееся отстоять веру под натиском жестоких интервентов-тевтонов. Я хотел, чтобы это было снято в Англии и пахло хвоей. На западе. Вера. Долг. Именно тогда при этих словах на глаза мои стали наворачиваться слезы: я уже предвидел, что сценарий будет полон ими. Я читал Гальфрида Монмутского[424], взятого в Лос-Анджелесской публичной библиотеке, не “Королевские идиллии”. Я теперь не был писателем, не писал, как мне было велено, не исписывал по пять карандашей в день, как мне приказывали пятеро моих начальников, понятно? В голове у меня уже был кинозал с проектором, я уже видел это, слышал слова “вера” и “долг”.
Но теперь трубный храп Карло заставлял меня хотя бы взглянуть на его манускрипт, имеющий некоторое отношение к той работе, за которую мне платили, тоже о христианском воинстве. Это была интересная работа, видна была в ней попытка быть беспристрастным, но в тоже время была в ней и разноголосица, как будто исходящая из тела, одержимого бесами, имя коим — легион. Был там один немецкий богослов, рассуждавший об Abendmahl[425], уютненькое название придумали колбасники для причастия. Епископ Бомбея, бывший Гибралтарский жонглировал терминами вроде воплощения, пресуществления, неосуществления. Там была и непреклонная борьба свободной воли с предначертанием, сам Карло полемизировал с каким-то шотландцем не то швейцарцем. То что мне казалось порой отступничеством, ересью, шокирующей новостью, хотя как еще можно шокировать отступника, вдруг оборачивалось скучной ортодоксией. Передо мной был образец ужасной экуменической стратегии, напечатанный неловкой рукой через один интервал, и я, считавший себя утратившим веру, был потрясен.
Папа римский, согласно этому плану, из отца превращался в старшего брата, дружелюбного председателя межконфессионального комитета по делам религий, занимающего свой пост по праву исторического старшинства, но не утверждающего свою божественную власть. Сама вера подлежала расширению и одновременному послаблению, для чего предлагалась особая методика, которую я могу охарактеризовать как семантическую махинацию, в результате которой многовековые фундаментальные расхождения в вопросах веры, должны были прийти к примирению. Взять к примеру доктрину Abendmahl, то есть тайной вечери, то есть причастия: одни верили, что преосуществление происходит буквальным образом, другие — что это не совсем так, скорее лишь в фигуральном смысле, третьи — что это всего лишь дань памяти о происшедшем. Помните, говорил один из полемистов, что Христос, Сын Отца своего, не обязан воплощаться в хлеб и вино в момент освящения причастия, даже несмотря на свое обещание данное им накануне казни и несмотря на то, что священник в момент освящения мистическим образом принимает на себя роль самого Христа. Свободная воля Божья непредсказуема уже в силу того, что свободна. Более того, каким образом Христос, согласно учению нереформированной церкви, реально присутствует во время церемонии? Разумеется, не в физическом пространственно-временном смысле, поддающемся физическому анализу.
422
Шофар — еврейский ритуальный духовой музыкальный инструмент, сделанный из рога животного. Имеет очень древнюю историю и традицию употребления, восходящую к Моисею. В него трубят во время синагогального богослужения на Рош Ха-Шана (еврейский Новый год) и Йом-Кипур (Судный день, или День искупления) и в ряде других случаев.
423
Лоретта Янг (англ.
424
Гальфрид Монмутский (лат.