Через час все это мне изрядно надоело. Кто-то сказал, обращаясь к Доменико: “Ник, мальчик мой, мне очень понравилась твоя последняя партитура, лучшее, что ты написал.” На что Доменико, явно торопившийся куда-то, бросил: “Ну, спасибо Дейв”. Была там женщина неземной красоты, все время молчавшая, лишь изредка говорившая своему собеседнику “Да-а, а-а-а, да-а”. Юный блондин великолепного сложения, которого не мог скрыть даже его смокинг, явно отчаянно мечтая снова получить работу, одетым прыгнул с вышки в бассейн, войдя в воду практически без брызг. Никто его даже не заметил. Платный шут ходил от одного гостя к другому, раздавая оскорбления направо и налево.
— Где-то тут играют в покер, как мне сообщили, — сказал мне Карло, тыкая большим пальцем на фасад Сан-Винченцо и Анастазио.
— Ставки очень высокие, Карло. Ты думаешь они тебе по карману?
— Никто из присутствующих не похож на серьезного игрока. Зайди за мной, когда решишь, что пора уходить.
— Но ты ведь возвращаешься с Доменико.
— Я передумал. Я думаю, что нам надо обсудить книгу.
— Но, Карло, мне ведь утром идти на работу.
— Четыре или пять часов пообсуждаем, а потом спать. После нынешнего развлечения как раз лучше всего и обсудить. Наша хозяйка — очаровательная женщина. Сожалею, — лукаво добавил он, — о принятом мною обете целомудрия.
— Она четырежды разведена.
— Американский развод, — заметил он, — есть серийное многоженство. Сад Аллаха.
Он вразвалку удалился.
Я вернулся в бар. Пьяный субъект с длинной головой и срезанным затылком искоса посмотрел на меня и спросил.
— Ты называешь себя Туми?
— Да, это мое имя.
— Врешь, не твое. Ты у меня украл его, ублюдок.
— А-а, так вы тоже Туми? Не так уж нас много. Откуда вы родом?
— Есть только один Туми, черт возьми, и это я. А ты — гребаный жулик-лайми[437], выродок. — Он схватил со стойки бара бутылку “Южной услады”, готовясь ударить. Тоска. Откуда ни возьмись появились двое с темными подбородками в черных смокингах с грудями шириной в шестьдесят дюймов и утащили ругающегося Туми или псевдо-Туми вместе с бутылкой “Южной услады”. Тут мой взор был привлечен тем, что происходило на эстраде Пьера Луиджи Нерви. Оркестр стал играть “Happy birthday” и певец, извивающийся гермафродит с локоном, упавшим на правый глаз, запел: “Happy birthday, dear Astrid…” Свет прожекторов сосредоточился на дорогой Астрид. Она улыбалась всеми зубами, как концертный рояль, не тот, что принадлежал Доменико. Под фанфары вкатился на самоходной тележке огромный торт. Он был настолько красив, что жалко было разрушать его ножом, но повара в колпаках накинулись на него как китобои на белого кита. Налили шампанское и был провозглашен тост за юность и красоту дорогой Астрид, над которыми не властен еще один год. Торт был разрезан на мелкие кусочки, чтобы досталось всем гостям. “Happy Birthday” заиграли в ритме вальса, и мужчины выстроились в очередь, чтобы каждый мог покружить ее хоть несколько раз. Все было очень пристойно, но в темных углах и кустах уже шепотом назначались свидания и закипали ссоры. Зубы сверкали чаще в злобном оскале, чем в улыбке. Но какая-то неизвестная счастливая девушка в платье эпохи Директории[438] нырнула в бассейн и вынырнула из него в платье, облипшем ее соблазнительную фигиру, а чечеточник, поджарый костлявый мужчина пошел отбивать на танцевальной эстраде чечетку под мотив “Sweet Sue”.
Вдруг со стороны фасада святых Винченцо и Анастазио показалось нечто, что поначалу все приняли за дуэт комиков. Оказалось, что это Карло волок Доменико и оба они отчаянно ругались на уличном миланском диалекте; сицилийские гориллы в смокингах навострили уши, и хотя миланский диалект был им незнаком, готовы уже были вмешаться. Но увидев, что толстяк, волочивший Доменико, явно был священником, решили, что он сам должен знать, что делает. Шевелюра Доменико была в беспорядке, видны были залысины. На ногах у него были носки, но туфель не было, а под смокингом тряслась голая волосатая грудь. Это называлось in flagrante[439]. Карло с искаженным яростью и стыдом лицом ни с кем не попрощался. Он тащил и время от времени пинал Доменико, двигаясь через лужайку к переднему фасаду дома. Я вынужден был, хоть и осторожно, последовать за ними. К стоянке машин. Машина Доменико была мне знакома, желто-зеленый “студебеккер”, но я знал, что Доменико сделает вид, что не знает, где она. В самом деле, быть у всех на глазах отволоченным братом-священником домой, и за что? всего лишь, как я и предполагал (а что еще я мог предположить?) за обязательный разврат.
438
В эпоху Директории (1795–1799 гг.) появились «жертвы моды», в костюме которых до предела были утрированы все модные черты, — это были потомки казненных Конвентом, которых называли «невероятные» и «чудесные» (среди таких «чудесных» были мадам Тальен, мадам Рекамье, мадам Богарнэ — Бонапарт, будущая императрица Франции).