— Вон там, — крикнул я, указывая на машину, — то, что вы, я полагаю, ищете. Но Бога ради, что происходит?
Доменико вывернулся, чтобы плюнуть в меня, а Карло свободной рукой попытался открыть водительскую дверь. Машины на этой стоянке, охраняемой, по-видимому вооруженными неграми, обычно не запирали. И ключи зажигания оставляли в машине, чтобы их можно было быстро перепарковать в случае необходимости. Так было и сейчас. Огромный, как скала, “плимут” отогнали, чтобы освободить путь “студебеккеру”.
— Садитесь назад, оба, — приказал Карло. Он толкнул в машину сперва Доменико, потом меня.
— Послушай, — возмутился я, — я ни в чем перед тобой не провинился. Я невинен как пелагианский снег.
Карло это не рассмешило ни капли. — Черт побери, — сказал я. — Меня это не касается. Я возвращаюсь на вечеринку.
Но Карло с силой захлопнул дверь и сел на место водителя.
— Это, ты, наверное, напроказил где-нибудь, — сказал я Доменико.
— Иди и скажи это своей сестре шлюхе, — прорычал Доменико. Что я на это мог возразить: у мужа больше прав, чем у брата. Карло, не оборачиваясь назад, произнес:
— Кеннет, напомни мне дорогу. Мы возвращаемся в “Сад Аллаха”. А ты, fratello, молчи. Посмотрим, что ты скажешь. Я должен видеть при этом твою наглую физиономию прелюбодея.
Это было очень по-итальянски. Итальянцы, как женщины, всегда желают видеть истинный смысл сказанного. Или написанного. Итальянцы не любят писать писем, потому что, читая их, не видишь лица пишущего.
— Это не было прелюбодеянием, — с хмурым педантизмом заметил Доменико.
Она не замужем.
— Эта мексиканская puttana[440], — поправил Карло, — замужем. Я за такими вещами слежу. Ты мне возразишь, что она разведена. Не существует никакого развода. И мне нет даже нужды говорить тебе об этом. Молчи. У тебя еще будет много времени, чтобы поговорить. Не о твоем распутстве, о чем уж тут еще говорить. О том, что ты сказал, а потом стал отпираться, что не говорил этого. Stai zitto![441] — заорал он, хотя Доменико, всего лишь, перевел дыхание. В полном молчании мы ехали мимо веселых особняков и помпезных притонов, лишь Карло бурчал себе под нос, глядя на эти свидетельства человеческой порочности.
— Тут налево, — подсказал я. Он послушался, прекрасно освоясь в чужой, неважно чьей машине.
Мы прибыли. — Ля илаха иллялах, — насмешливо изрек Карло. Он поставил машину возле бассейна в форме Черного моря где-то между Констанцей и Белгородом-Днестровским. Мы вышли, и теперь Карло снова смог грубо толкать Доменико по направлению к моему номеру. Я отпер дверь и включил свет. Оба оскаленных от ярости брата теперь были видны во всей красе, потные и измятые.
— Выпить хотите? — предложил я.
— Мне — да, а ему не наливай. А теперь повтори, — свирепо промолвил он, — что ты сказал.
— Я ничего такого не сказал кроме того, что ты не имеешь права. — Разговор, кстати, шел по-английски. — Ты называешь это грехом, а я говорю, что все это делают. Так здесь принято. И я говорю, что как бы ты это не называл, человек волен делать то, что ему вздумается. Ты не имеешь права, ты меня осрамил, выставил меня дураком.
— Ты и выглядел дураком и скотиной, когда лежал на этой женщине. Голый, — подчеркнул он, как будто это было еще большим грехом, чем распутство. — Твоя дурацкая задница так и прыгала туда-сюда. — Не поблагодарив, Карло принял у меня стакан неразбавленной “Старой смерти”, передразнивая движения Доменико.
— Ты не имел права врываться, ты знал, что это не сортир. Я уже готов был вот-вот кончить, черт тебя возьми, понимаешь ты, кончить, а тут врываешься ты со своей дурацкой грязной проповедью про грех. — Он прорычал какие-то итальянские ругательства. Держа стакан в одной руке, Карло попытался другой влепить ему оплеуху, но промахнулся.
— Это было счастливым случаем, братец ты мой, что я нарвался на тебя с этой путаной в поисках сортира. Я застукал тебя в грехе, и твое позорище может привести к искреннему покаянию. Я хочу знать, что ты тогда сказал.
— Я сказал, что ты не имел права.
— Не имею права в качестве кого? Священника твоей церкви? Или твоего брата?
— Я сказал, что ты не имел права.
— Я спрашиваю, — вмешался я, — какое право ты имеешь называть мою сестру шлюхой?
— Это, — заметил Карло, — отдельный вопрос. Всему свое время.