— Она ошибается, — слабо возразил Карло. — Церковь никого не наказывает за ошибки природы. Когда таинство брака совершается по доброй воле, брачные утехи законны.
— Ах, — ответил Доменико, — ей теперь других утех хочется. Мы, итальянцы, наивные дураки, не то что французы и англичане. Я давно уж задумываюсь о ее дружбе с моим фаготом. Из студийного оркестра, — сказал он, обращаясь ко мне.
Весь этот милый щебет и поцелуйчики всякий раз, когда они видятся.
— С мужчиной фаготистом?
— Нет-нет-нет-нет, stolto[442], с женщиной-фаготисткой, — будто это самоочевидно, что именно женщина призвана дудеть на этом тяжелом инструменте. — Ее зовут Фрэн Лилиенталь, смешное имя, но фаготистка она хорошая, может даже изобразить высокий ми-бемоль. Но это не имеет отношения к делу, — свирепо продолжал он, словно его пытались перебить. — Ортенс мне много раз говорила о том, что мужчины не имеют понятия о том, как надо заниматься любовью с женщинами. В особенности итальянские мужчины. Я ее спросил, что ей известно о других мужчинах, а она ответила, что говорила с другими женщинами и многому у них научилась, а также читала в книгах. Она говорила, что только женщина может понять женщину. Вот я и задумался. Этого тут в Голливуде полно между женщинами.
Мы все еще стояли, но тут Карло сел. Виски выплеснулось ему на черный сюртук. Он этого не заметил, глядя, нахмурившись, на своего брата.
— Ты знаешь, как это называется, — обратился Доменико ко мне. — Я думаю, что-то не так в вашей семье.
— Глупо и жестоко говорить такое, — горячо возразил я. — Немедленно возьми свои слова назад, пока я не затолкал их тебе в глотку. Вместе с твоими дурацкими зубами в коронках, похотливый любитель латиноамериканок. — Юморист за стенкой захлопал в ладоши и закричал “ура!”
— Ты говоришь глупости, — сказал Карло, — как всегда. К тому же, неискренне грешишь на других, как всегда. Тебе хочется прелюбодействовать или, по меньшей мере, распутничать, вот ты и хватаешься за любой повод, чтобы оправдаться. Твоя жена тебя оттолкнула, или тебе хочется так считать, и ты вообразил себе эту мерзость, будто она извращенка. Женщины, — мудро заметил он, — отличаются от мужчин. Они целуются и обнимаются друг с дружкой. Я наблюдал такое у молодых монахинь, даже у послушниц. Это всего лишь дружба, не более. Женщины по природе своей эмоциональнее и в большей степени показывают свои чувства. Они по природе своей неспособны к греху Онана. Но ты теперь измыслил этот грязный навет и, зная о несчастной порушенной любви Кеннета, произнес такие слова, которые он имеет полное право желать затолкать тебе в глотку. Ты пытаешься оправдать свой сегодняшний грех. И будешь и впредь пытаться оправдывать подобные грехи. Я тебя знаю. На колени, сейчас же. На колени, — повторил он, указывая подходящее место на вытертом ржавом ковре. — Проси у Бога прощения. Сейчас же.
— А-а, merda[443], — ответил Доменико, и не думая становиться на колени. — Ты ничего не знаешь о настоящем мире и о сексе, и о разных видах секса, и о том, что секс значит для людей. Но теперь ты знаешь, почему я это сделал сегодня вечером. И ты меня остановил. Ты, черт побери, меня прервал. Это худшее преступление, худший грех, хуже убийства. — Он содрогнулся в неподдельном ужасе. — Прервать человека, когда он вот-вот должен кончить. Это ты должен просить на коленях прощения.
— Не смей мне говорить, что есть грех, а что не грех, — сказал Карло, вставая, — и не смей сквернословить со мной, священником и монсиньором. Итак, мы видим твой грех, грех, грех, слышишь меня, и твои жалкие оправдания.
Речь его была слегка похожа на выступление начальника сценарного отдела студии MGM.
— Но ты так и не повторил то, что я просил тебя повторить. То, что ты сказал, когда я заставил тебя натянуть штаны в той мерзкой спальне с голой хохочущей путаной, даже не стыдившейся своей наготы. Я хочу услышать это снова. Я вынесу это. Ужасно услышать такое от брата. Такое отчуждение. Но я вынесу.