— Я сказал, что ты не имел права.
— Не имел права, как священник или как старший брат?
— Ни так, ни сяк. Ты всегда говорил, что у нас есть свобода воли и право выбирать, что мы делаем.
— Да, и у нас есть право остановить человека, избравшего вредить самому себе. У нас есть такое право и я его использовал. Так что ты сказал?
— Это ты, — с осуждением заметил Доменико, — ты сказал, что я должен был ехать домой, чтобы присутствовать при кончине отца и чтобы позаботиться о его похоронах. У тебя самого ведь были дела поважнее в твоей церкви, а Раффаэле должен был остаться в Чикаго, чтобы быть убитым Аль Капоне.
— Гнусность говоришь. Говори по существу.
— Это чистая правда. Я вынужден был присутствовать при кончине моего отца, а потом улаживать дела моей матери. Ты ведь много говорил о моем сыновнем долге.
— Почему ты говоришь о матери и отце как о своих? Наш отец, наша мать. Я не виноват в том, что не мог быть с ними в то время. Ты исполнил свой долг за всех нас, очень хорошо, спасибо, хороший сын и хороший брат и все прочее. Какое это имеет ко всему отношение?
— Мне пришлось разбираться в документах, что-то сжечь, большую часть сжечь, некоторые сохранить, все их перечитать. Мать предоставила это мне, сама она не желала этим заниматься, оставь меня в моем горе, говорила она, хотя, похоже, не сильно и горевала. Но это другое. А дело в том, что я нашел этот старый документ certificato di adozione[444].
Карло вдруг стал весь внимание. Тихим голосом он спросил:
— Tu?
— No, tu.[445]
Никогда я не видел Карло, да думаю и никто его не видел вдруг столь съежившимся, как будто голым. Он, грозный, всегда полный неожиданности, вдруг был огорошен таким сюрпризом, ударом такой тяжести, который, пожалуй, перевесил всю его веру и знания, и сверхчеловеческую уверенность в том, как вести себя в этом мире. Оба продолжали разговор по-итальянски, не на миланском диалекте.
— Этот документ у тебя? Или у матери? Где он? — спросил Карло.
— Он был сожжен в числе прочих. Она сказала, что его давно нужно было сжечь. Она не знала, что он лежит вместе с другими семейными документами. Она сказала, что тебе никогда не следует говорить о нем. Она была очень расстроена, узнав, что я его видел.
— Все так, все так, ты бы все равно сказал мне про него, хоть через сто лет. Ты ждал десять лет. Больше. Но все равно бы сказал. Не удивительно, что она была расстроена.
Юморист за стенкой опять засмеялся. Карло изо всей силы забарабанил кулаками в стену. Юморист издал еще одно слабое ржание и затих, наверное, лег спать.
— Я сказал тебе потому, что был разгневан. Ничего хуже не бывает, когда мужчину застают в такой момент, — ответил Доменико. — Если бы не это, я бы никогда не сказал. А теперь давай забудем об этом. Ты не на все имеешь право. Но ты остаешься моим старшим братом.
— Что известно? Кто я? — Страшный вопрос, вопрос Эдипа.
— Ты — Карло Кампанати, — ответил Доменико. — В свидетельстве об усыновлении говорилось, что родители неизвестны. Мать говорила, что это случилось в то время, когда Италия завоевывала Эфиопию. Мужчина был в армии, он не вернулся оттуда. Женщина работала в поместье на виноградной давильне. Она родила тебя и исчезла. Мой, вернее наш отец, что-то такое видел во сне. И когда он проснулся, он сразу же позвал адвоката, чтобы оформить бумаги об усыновлении. Он сказал, что ты должен быть принят в семью. Мать говорила, что это случилось в то время, когда доктора ей сказали, что ей не следует больше рожать детей, роды Раффаэле были очень тяжелые. Но, разумеется, меня она родила без всяких затруднений. Мать говорила, что ты был даром Божьим.
Карло издал страшный стон. Я осмелился заметить по-английски:
— Я не думаю, что следует беспокоиться по этому поводу. Зачем нужно было все это скрывать? Почему такое знание должно приносить несчастье?
— Ты знал свою мать, — простонал Карло. — Все люди знают, кто их мать. Даже Иисус Христос знал. Не знать, кто твоя мать. Если отец неизвестен, это неважно. Какой страшный удар.
— Тебе, наверное, на роду было написано, — заметил Доменико в свойственной ему дурацкой манере, — выбрать себе мать, такое не многим людям дано. Я имею в виду твою мать церковь. Но наша мать остается и твоею матерью.
— Это совсем другое, — горестно возразил Карло. — Я не вышел из ее утробы. Я не есть плоть от плоти ея. Я теперь буду без всякой надежды беспокоиться о своей подлинной матери, которую никогда не увижу. Двое твоих детей знают кто их мать, это главное. А у меня нет матери, — он снова издал стон.