— Значит, без изменений? — спросил я Доменико.
Он вписал карандашом pp cresc f, затем сказал:
— Какие могут быть изменения? Мы пытались что-то изменить, ничего не вышло. Деньги я буду присылать, она знает это. Я не такой, каким она меня считает, какой бы я ни был.
— Какой ужасный позор.
— А что не позор? Будь что будет.
— Для карьеры Карло это страшный позор, ты об этом подумал? Его старший брат убит чикагскими гангстерами. Его младший брат хочет развода. Мать его пропала.
Прошло три месяца с того дня рождения Астрид Сторм.
— Да еще выяснилось, что он — найденыш.
— Кто?
— Как Том Джонс[453]. Подкидыш. Ватикану все это не по нраву.
— У каждого своя жизнь, — ответил Доменико.
— Окей, продолжим, — сказал продюсер.
Музыканты затушили сигареты и снова собрались. Верхний свет притушили, оставив лишь лампы над пюпитрами. На экране появилось изображение океана и открытой лодки с небритыми людьми в отчаянном положении. Был хмурый рассвет, затем взошло солнце. Появилась летящая чайка, и у Кларка Гейбла при виде ее на небритом лице стал появляться румянец сперва от удивления, а затем от радости, раньше, чем у его товарищей по несчастью. По экрану проплыла вертикальная полоса сложенной пленки для отметки времени.
— Земля? — произнес Гейбл. Затем эпизод начали прокручивать сначала. Доменико просто смотрел первый прогон. Во время второго он поднял дирижерскую палочку. Скрипки всколыхнулись. Несоответствующий им низкий звук медных духовых должен был символизировать состояние людей в лодке. С восходом солнца три трубы с сурдинами и два гобоя изобразили робкую надежду. При появлении чайки флейта исполнила арабеску. Она запоздала на долю секунды, и это запоздание было, разумеется, на совести композитора.
— Merda, — промолвил Доменико. Свет зажегся. Кликнули секундомеры. Флейте было велено не обращать внимания на партитуру, а только следить за дирижерской палочкой.
— Нужно вставить что-нибудь, Ник, — сказал продюсер, — для этого движения руки. — Он имел в виду эпизод, в котором рука изможденного человека, до этого бывшая возле его шеи, изнеможенно падает.
— А почему эта рука была вообще поднята?
— Ему кажется, что он задыхается, Ник. — Снова объявили перекур, и Доменико пришлось вписать угасающий звук кларнета и приглушенный удар басового барабана.
— Ничего не хочешь сказать на прощанье? — спросил я.
— Ничего, — хмуро ответил он, записывая поправку в партитуру.
— Ну что ж, — сказал я, — тогда прощай. — Я протянул ему руку. Доменико рассеянно и слабо пожал ее. Но за дирижерским пультом он держался уверенно, вне всякого сомнения.
— Мы еще встретимся, — сказал он. — Мир тесен.
— Порою даже слишком тесен. — Затем, произнеся “Addio”, я сделал прощальный жест вроде военного салюта. Я не думал тогда, что когда-нибудь снова его увижу. Я оставил его с его пластичной музыкой и потерпевшими кораблекрушение и пошел искать студийную машину, которая отвезла бы меня в “Сад Аллаха”.
Ортенс с близнецами и я через несколько дней после этого улетели из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Между ними было все кончено несмотря на пятнадцатилетний брак, недурно по голливудским меркам. Что бы не предпринимал Доменико в смысле развода по причине несовместимости характеров, что и Ортенс целиком признавала, она решила остаться замужней. Она решила сохранить верность своей религии, держась за нее также, как и за свой британский паспорт. Но Доменико и близнецы стали американцами, у близнецов даже появился американский акцент. Они сидели через проход от меня и Ортенс и препирались друг с другом, складывая пазл, который им дала стюардесса. Нет, вот этот, ду-уура. Вот этот, болван. Ты кого обзываешь болваном, ду-уура? Стюардесса, величественная безмозглая калифорнийская блондинка раздавала обед: куриное рагу с бобами и салат из безвкусных нарезанных помидоров размером с блюдце. Я прихватил с собой бутылку шампанского “Мумм” и мы задумчиво потягивали его из бумажных стаканчиков, пролетая над ночным Нью-Мексико. Трансконтинентальные перелеты были в то время новинкой и занимали куда больше времени, так что в Нью-Йорк мы должны были прилететь лишь утром. Ортенс с близнецами должны была вселиться в мою манхэттенскую квартиру. Ортенс собиралась снять студию в Гринич-виллидж, где в те времена за съем брали недорого, и продолжать заниматься скульптурой. Близнецов предполагалось пристроить в привилегированную частную школу на Парк-авеню, основанную педагогом-теоретиком, автором книги “Ты есть око среди слепых”. Он исповедовал доктрину изложенную Платоном в “Меноне”. Близнецы не многому там выучатся. Вы уже сложили весь паззл?! Ну, вы умницы. Да-а, мы хотим еще.