— Предпочитаю людей Средиземноморья. Евреев, арабов, финикийцев, сицилийцев. Вино, чеснок и маслины. Вся цивилизация происходит оттуда. К чему стремятся эти нордические типы? Что они до сих пор делали помимо разрушения средиземноморских цивилизаций?
Наверное, я говорил слишком громко. Высокий седой господин с пробором на правой половине головы, скандинав, судя по всхлипывающему акценту, с которым он говорил по-французски, сказал:
— Пришло время Севера. Век Севера.
Тут вмешался американец с изысканными манерами, а следовательно, опасный.
— Туми, если не ошибаюсь? Ну, конечно. — Он говорил по-английски с патрицианским филадельфийским акцентом. — Различия, различия. Я представляю себе черные как смоль потные кудри на срамных местах. — По виду он был филадельфийским немцем, которых там, почему-то, называли голландцами. — И худые лона на солнце, на которые золотогривые северяне имеют такое же право.
— О чем, черт побери, мы говорим?
Мне что, в вино подсыпали рвотного? Или этот “Сект” настолько крепок? Разносчик в белой униформе налил мне еще. Я взял бокал. Мадам Дюран, плохо знавшая английский, хихикала.
— Мы тут собрались торжествовать над гибелью Средиземноморья?
— Наши итальянские друзья, присутствующие здесь, — заметил филадельфиец, — так не думают. Пожалуй, мы тут славим новый дух, обновленную Европу: Альберих снова загнан под землю, а Зигфрид — фаллический триумфатор.
Он явно был пьян.
— Какое вы имеете отношение к Европе, черт побери?
— Завтра — весь мир, — ответил он. Мадам Дюран опять хихикнула.
— Gaumont Gauleiterin, — произнес я. Затем. — Ou bien Pathe pathologue.[466]
— Динь-динь, — ответила она. Двое мужчин в белой униформе и поварских колпаках внесли громадные блюда, от которых шел пар. — Гуляш, — у нее аж слюньки потекли, когда она направилась в их сторону.
Принесли не только гуляш, но еще какое-то очень густое и сытное солдатское варево с накрошенной колбасой, свиными котлетами с грибами и редисом, говядину с острым полынным соусом, дрожащие розовые пирамиды шафранного крема, торт с кремом в форме свастики, Вавилонскую башню из шоколадных конфет, от которой несло ромом, как из цирюльни, ягоды германских лесов, сыры цвета лимона и проказы, и наконец, как предупреждение о предстоящих тяжелых героических временах, нарезанный краюхами черствый черный хлеб. Я ничего не ел, но выпил много “Секта”, а две сотни других гостей ели с аппетитом, некоторых даже пот прошиб. Божок в штатском, явно специально, вплоть до пломб в зубах проверенный СС, вежливо заметил мне, что я ничего не ем.
— Не ем, зато пью. — Я выпил содержимое бокала, который тут же наполнили снова. — Danke sehr[467].
— Я тоже пью.
— Очень хорошо. Пить полезно. А крови вам уже довелось отведать?
— Вы очень странно говорите по-английски. Крови, нет не пил. Это евреи употребляют в пищу высушенную кровь. Добавляют ее в свою ритуальную выпечку.
Он, кажется, говорил это вполне серьезно.
Я заговорил с ним по-немецки.
— Говорят, что под микроскопом можно отличить еврейскую кровь от арийской.
— От арийской, да.
— Но термин “арийский” имеет лишь филологическое значение. Он применим только к языкам. На самом деле никакой разницы между еврейской и какой-либо иной кровью нет. Я знаю это. Но вам это знать запрещено.
— Вы ошибаетесь.
— Когда говорю, что вам запрещено об этом знать?
— Нет, то что вы сказали о крови. Но тише, рейхсминистр собирается произнести речь.
Геббельс, отсутствовавший во время пиршества, вошел, приветствуемый аплодисментами. Он был не способен произнести несколько приветственных фраз без бумажки, в руках у него была напечатанная речь, копии которой, несомненно, уже раздали представителям прессы. Он приветствовал нас своим рейнским выговором, из которого еще не до конца были истреблены приятные нотки. Он назвал нас друзьями в двояком смысле: искусства кино и новой Германии. Нет, в трояком: искусства кино новой Германии. Но какое-то глубоко запрятанное чувство изящного породило в его глубоко посаженных обезьяньих глазках какую-то неуверенность в уместности такого умозаключения. Он стал говорить о кино как средстве обращения государства к народу, позволяющем достигать слуха даже самой необразованной аудитории, не способной воспринимать традиционные виды искусств. Он полагал, что гости имперской палаты искусств отплатят за гостеприимство тем, что расскажут в своих странах о высоком качестве кинопродукции Германии, которую им предстоит увидеть. И даже более того, смогут убедить тех, кто владеет кинопрокатом, показать образцы этой кинопродукции, которые благодаря своей чистоте и отличному качеству помогут очистить мировой кинорынок от декадентского дерьма, производимого международным еврейством. Ибо Третий Рейх во всех областях жизни стремится к насаждению здоровья. Философия национал-социализма очистила и укрепила Германию, которая долго страдала от разлагающего влияния международных производителей дерьма; своим примером Германия еще спасет весь мир.
466
Gaumont Gauleiterin….Ou bien Pathe pathologue. (фр., нем.) — Гауляйтерша “Гомона”… Итак, патологическая страсть.