Богословская же книга, кстати, наделала немного шума и почти не раскупалась. И “Скрижаль”, и “Черч Таймс” написали на нее уничтожительные рецензии, и она даже была публично сожжена как безбожная в городе Бранчвилл в Южной Каролине. Но Карло сказал: non importa[469]; семя брошено, никто в будущем не сможет отрицать, что христианский мир был предупрежден. В его устах даже спасительная весть звучала зловеще.
XLIX
Я приехал туда с опозданием, но приехал. Юноша по имени Хайни раздавал листовки (заглавие крупными буквами: “Hunger und Not in Sowietrussland”).[470] Сцена в кафе, где молодой коммунист с бельмом на глазу читает свежий номер “Форвертс”[471]. Уличная сцена: молодые коммунисты, включая того с бельмом на глазу в кафе, отнимают у Хайни листовки и швыряют их в канал. Другая уличная сцена, где коммунисты срывают со стен нацистские плакаты. Затем погоня. Коммунисты во главе с бельмастым преследуют Хайни. Он бежит на ярмарочную площадь, где играет каллиопа[472]. Он ищет, где бы спрятаться, затем прячется за пыхтящим дизель-генератором. Коммунисты находят его там, избивают до смерти, подобно нацистам, под аккомпанемент ярмарочной музыки. Бельмастый с улюлюканьем наносит последний смертельный удар. Перед смертью Хайни шепчет первые строки “Марша гитлерюгенда”: небесный хор подхватывает его крещендо. Заключительные кадры: марширующие нацисты, знамена со свастикой, оскаленное лицо Гитлера, звучит песня:
Как только на экране появились титры “ENDE”, я быстро ушел, не дожидаясь аплодисментов аудитории. Дешевка, грязь, тенденциозная тошнотворная чушь.
Бандиты против бандитов. Ужасно хотелось выпить. Тотчас за углом Виндмюленштрассе, помнится, на Корнгольдштрассе находилось кабаре “Die Rote Gans”[473] с красным фонарем. Красный неоновый гусь маршировал гусиным шагом. Я спустился по ступенькам вниз туда, где звучал напыщенный немецкий джаз, в котором уже чувствовались патриотические ноты. Грустный пожилой кельнер предложил мне столик, я заказал светлое пиво и шнапс. Народу в кабаре было еще немного. Маленький человечек немного похожий на Геббельса пел: “Wenn die Elisabeth nicht so schöne Beine hätt…”[474] Пока я пил, зашло несколько человек в черной униформе, нижние чины СС, возможно, зрители этого проклятого фильма. Зажглись огни крутящегося калейдоскопа, погрузив всех присутствующих в фантастическую атмосферу фильмов Фрица Ланга, только в цвете. Я думал о Кончетте и беспокоился за нее. Когда она утром вышла изможденная, обессилевшая, едва держащаяся на ногах из туалета в моем номере, она не позволила мне позвонить врачу, вызвать скорую помощь, ничего не позволила. Выпила рюмку коньяку и ушла. Я мог бы вызвать ей такси. Но где же она остановилась? Мне необходимо было это знать. Но она не говорила. Довольно резко я сказал ей:
— Но хоть кто-то должен когда-нибудь узнать, где вы находитесь. Кто-то ведь должен увезти вас.
Она так мне и не сказала: лишь намекнула, что когда понадобится, найти ее не составит труда. Мне все это не нравилось. Да и честно говоря, влезать во все это у меня не было ни малейшего желания. И так я уж слишком запутался в делах семейства Кампанати. У меня есть своя личная жизнь, книги, которые я хочу написать. Я выглядел расстроенным в этом маленьком веселом кабачке. Музыканты заиграли “Eine kleine Reise im Frühling”[475]. Три пары неумело танцевали фокстрот. Эсэсманы звали какого-то Вилли.
По окончании фокстрота появился Вилли, встреченный аплодисментами. Это был слегка похожий на Геббельса коротышка, наряженный в облачение монахини. Фальцетом на берлинском диалекте он стал изображать, как похотливый поп пытается совратить ее, что есть кровосмешение, ибо она сестра, а он — батюшка. Напоследок он спел “Auf Wiedersehen”:
Затем он повернулся спиной к публике, показав, что монашеская ряса имела сзади большой разрез, из которого торчала его голая задница, тромбон при этом издал громкий пукающий звук. Эсэсовцы были в восторге. Я понял теперь, с кем мне надо связаться. Но это завтра утром, в Мельцо все уже наверняка спали.
Проснулся я, чувствуя себя довольно прилично, заказал в номер кофе и вареные яйца, которые принесли в стакане сваренными всмятку. Я, зажмурив глаза, немедленно вылил эту гадость в туалет и смыл водой. Смыть водой номер “Дер Штюрмера”, который мне прислали в номер прямо из редакции с запиской (Dritte Seite!), оказалось намного труднее и заняло много времени. На третьей странице была мерзкая карикатура: голливудские евреи пытаются отвлечь похожего на Парцифаля короля Артура от видения Святого Грааля и затащить его в постель к явно сифилитичной еврейской потаскухе. Под карикатурой были мои слова об упадке американской киноиндустрии, набранные готическим шрифтом. Я в течение нескольких минут глубоко дышал, затем решился позвонить сестре Умильте, она же Луиджа Кампанати, матери-настоятельнице монастыря в Мельцо. Я знал, что там должен иметься телефон, но номера у меня не было. Пришлось звонить в офис архиепископа Милана, где какой-то клерк после долгих поисков выдал мне номер. Мне не сразу удалось дозвониться по нему. Наконец, меня все же соединили с сестрой Умильтой. Она сначала не узнала меня. Потом она спустилась со святых высот монастырской начальницы и стала слушать, лишь изредка вставляя благочестивые междометия.
472
Каллиопа — паровой орган, использующий локомотивные или пароходные гудки. Название инструменту дано по имени древнегреческой музы Каллиопы. Каллиопа отличается громким, пронзительным звуком и не позволяет регулировать громкость — только высоту и длительность. Типичный инструмент включает 32 гудка, на отдельных инструментах их число могло доходить до 67 С 1900-х гг. многие каллиопы делались с механизмом для автоматического звукоизвлечения без участия исполнителя, по образцу механического пианино или органа.
474
“Wenn die Elisabeth nicht so schöne Beine hätt…” (нем.) — “Если бы у Элизабет не было столь прекрасных ног…”
476