Я знал, что не смогу выдержать этот шедевр до конца, поэтому пришел в кинотеатр “Капитолий” насколько возможно поздно; кинотеатр, как крепость, патрулировали вооруженные полицейские и эсэсовцы. Вокруг кинотеатра собралась безобидная толпа зевак, пришедших поглазеть на больших шишек, но Кончетты среди зевак не было. Я был одет неброско, поскольку Тони Квадфлиг предупредил меня, что фильм боевой и вечерний наряд будет неуместен. Большие шишки будут в униформе: доктор Геббельс предложил мне тоже взять напрокат униформу, если я захочу потом в ней сфотографироваться. О нет. О нет, о нет. Я, черт побери, обойдусь и без этого. Никакой, черт побери, униформы. Простая уличная одежда. У входа я показал свою карточку, прошел, и маленький человечек в заднем ряду любезно подвинулся, уступая мне место, даже предложил мне мятную конфетку. Danke sehr. Bitte sehr[478]. Когда экран осветился и на нем появилась сцена драки на залитой солнцем улице, я разглядел обычное приличное лицо своего соседа в пенсне и униформе СС. Он робко улыбнулся мне. Noch ein Stück Pfefferminze? Danke, nein.[479]
Фильм был, казалось, очищенной версией “Hitlerjunge Quex” для взрослых. Очищенной в том смысле, что не было никакой опасной двусмысленности: все немцы были высокими рыцарственными блондинами, а все коммунисты — малорослыми темными хулиганами. Хорст Вессель, жестоко избитый грязными свиньями, лежит на больничной койке. Действие переносится в штаб-квартиру коммунистов, где темные коротышки замышляют прийти в больницу и прикончить Хорста Весселя. Следующая сцена — штаб-квартира СА, куда приходит письмо с предупреждением. Снова сцена в больнице, куда врываются темные коротышки, но их уже поджидают высокие блондины нацисты. Нацисты по-рыцарски смело нападают на коммунистов. Двое штурмовиков стоят на страже у дверей, оберегая сон Хорста. Печальная гордая мать сидит у его постели. Хорст открывает глаза и говорит: “Придет скоро время”. Входят штурмовики с цветами, кажется, несколько преждевременно. Позже герой умирает наедине с матерью. Последнее его слово: “Deutschland!” Нет, это еще не конец. Молчаливая процессия плачущих товарищей в больничном коридоре. Похоронный кортеж с гробом, обернутым в нацистский флаг. Полицейский протестует (год, не забывайте, 1929): “Diese Fahne ist verboten![480]” Флаг остается на месте. Похороны, полиция, массовая драка. Надгробная речь: “Выше знамена! За Германский Рейх!” Изображение Хорста Весселя на фоне темных облаков с поднятым, понятное дело, флагом. Ночь, факельное шествие. Сперва громко звучит “Интернационал”, затем его звуки становятся все глуше и глуше перекрываемые “Песней Хорста Весселя”:
Рабочие сперва сжимают кулаки в ротфронтовском приветствии, но затем, пораженные чудом Хорста Весселя, разжимают их и вытягивают руки в нацистском салюте. Отчим Агнес, невесты Хорста, очень похожий на Сталина тоже вытягивает руку в нацистском приветствии. Толпа ликует. Конец. Сосед снова предложил мне мятную конфетку. Danke sehr, nein.
Выйдя из зала в вестибюль, я кажется, увидел, почти всех, занимавших в нацисткой партии важные посты. Все поздравляли Геббельса, хотя режиссера фильма нигде не было видно. Гесс, Гейдрих, Штрейхер. Толстый Геринг. Актер Пауль Хербигер, игравший Хорста Весселя, явно гомосексуалист: мы с ним почуяли друг друга в этом увешанном флагами со свастикой и благоухающем одеколоном фойе. Как вам понравился фильм, спросил любитель мятных конфеток в пенсне. Технически сделан на очень высоком уровне, что же касается содержания, мне как англичанину трудно судить в отличие от вас, джентльмены. Как хорошо вы владеете нашим языком. Выучил его, читая романы писателя Штрелера. Не знаю такого. Он — еврей. А-а, не знаю такого, но скоро узнаю. Мы вышли на улицу. Снаружи вереницей стояли ожидающие сияющие лимузины. Теперь предстоит партийный обед в верхнем зале отеля “Фридрих Шиллер”, ничего изысканного, простые блюда, но много выпивки. Полицейские и СС сдерживали толпу зевак (Weist du was ein Schupo ist? Ein Schupo ist ein Polizist?)[481]. Где-то у Штрелера был этот детский стишок. Зеваки приветствовали выходящих нацистских бонз криками “Хайль Гитлер!” Луна освещала бонз как некогда Чарли Чаплина, хотя свет ее мерк в лучах прожекторов. И тут я увидел Кончетту Кампанати, крошечную безобидную очень больную, а значит героическую старушку, пришедшую воздать честь лидерам страны; она была в первом ряду толпы справа от меня, между двумя мощными эсэсовцами. При ней была и ее сумка, которую она подняла на уровень груди, и из сумки высунулось дуло пистолета, слишком большого для ее маленькой фигурки: она целила в невысокого дружелюбного застенчивого человека, жевавшего мятную конфетку, чьи глаза в пенсне смотрели на толпу слева от него и от меня. “Achtung!” — крикнул я и толкнул его. Отче, прости им, ибо не ведают, что творят. Он упал на спину коротышки Геббельса, тот, в свою очередь, ткнулся в спину Геринга, слишком тяжелого, чтобы повалиться подобно костяшке домино. Геринг обернулся, собираясь рявкнуть на них, Геббельс взвизгнул. Пуля, если она вообще была, ни в кого не попала. Я практически уверен, что никакой пули, черт побери, не было. Но разве теперь узнаешь, была пуля или не было. Выстрел был, как из хлопушки. Улыбающаяся маленькая старушка, отделившаяся от толпы, ревевшей наподобие шенбергского хора в “Речитативе”, направила свой пистолет на полицейских и СС таким движением, словно выпускала по ним автоматную очередь. Храбрый юноша эсэсовец, годившийся ей во внуки, вынул маузер и застрелил ее на месте. У него-то пули точно имелись, он стрелял еще и еще. Запахло горелым порохом и шпеком. Она упала с улыбкой на устах. Я не приближался к ее телу, я не имел к ней никакого отношения, ее теперь увезут в морг СС. Генрих Гиммлер, любитель мятных конфеток, наконец, смутно осознал, что обязан своей жизнью кому-то, не товарищу в униформе, а визитеру-англичанину в неброской уличной одежде. Эсэсовец легко поднял тело Кончетты Кампанати и унес его. Другой взял ее сумку. В ней найдут паспорта, выданные правительствами дружественных Германии стран. Посольства обеих стран будут поставлены в известность. Сестра Умильта также будет извещена. Я больше ничего не сделаю. Я уеду. Не думаю, что после такой услуги государству имперская палата кинематографии проявит такую низость, что станет требовать с меня возмещения расходов за преждевременный отъезд. Рак, думал я про себя, глядя как ее уносят в полицейский фургон, все еще безразлично пожирает ее тело, хотя, наверное дивится тому, что у него вдруг резко снизился аппетит, да и пища стала на вкус совсем не та. Я чувствовал себя совершенно больным. “Wie kann ich, — говорил мне Генрих Гиммлер, держа меня за локти и обдавая запахом мяты, — meine Dankbarkeit aussprechen? “[482] Или что-то в этом роде: я только запомнил инфинитив в конце фразы. Кеннет М. Туми, британский писатель и спаситель рейхсфюрера Генриха Гиммлера. Я должен суметь сделать так, чтобы это не получило огласки.
479
Noch ein Stück Pfefferminze? Danke, nein (нем.) — Еще одну мятную конфетку? Спасибо, нет.
481
Weist du was ein Schupo ist? Ein Schupo ist ein Polizist? (нем.) — Знаешь, кто такой Шупо? Шупо — это полицейский.
482
Wie kann ich meine Dankbarkeit aussprechen? (нем.) — Как я могу выразить мою благодарность?