— Скучаешь по Вашингтону? — спросил я его, когда мы ели мелкую жареную рыбешку.
Одет он был совсем не по-епископски. Он все еще не мог привыкнуть к холоду после вашингтонского центрального отопления и надел толстый рыбацкий свитер. В камине украшенном изображениями обнаженных женщин, тянущих руки к огню, сердито трещали зеленые смолистые поленья. Он хмуро оглядывал холодное великолепие комнаты, украшенной облупившимися фресками, на которых были изображены гоняющиеся друг за другом юноши в гульфиках.
— Я знал, что это ненадолго, — ответил он, — потому, что этот ублюдок завидует моему английскому.
Он имел в виду апостолического посла в Соединенных Штатах Америки.
— Я знал, что это случится, когда толстяка Бертоли хватит удар.
Он имел в виду своего предшественника.
— Решили: пусть возвращается домой, потянет пастырьскую лямку. Да я и не против, — добавил он. — Мне ведь надо быть дома, если я хочу сделать следующего папу. — Очень характерная американская идиома. Это было впервые, когда он заговорил о своих амбициях, хотя и намекал ранее о тайных встречах, посвященных реформации христианства еще до того, как вручил мне манускрипт в “Саду Аллаха”.
— Когда я стану папой, — сказал он, — мне не придется беспокоиться по поводу данного мне имени. Я смогу сам выбрать себе имя.
— Я так понимаю, что ты имеешь в виду не имя Карло, а фамилию Кампанати.
Он задумался, пока Марио, его слуга, уносил рыбное блюдо.
— Не знать собственной матери. Я пытался разыскать ее, спрашивал разных людей. Отец не имеет значения, Бог нам всем отец. Но не знать, кто есть или была твоя мать. Была. Наверняка умерла.
— Послушай, — сказал я ему, — все к лучшему. Ты получил образование. Английский стал для тебя родным языком. Это будет иметь значение, когда придет время.
— Некоторые из этих ублюдков не верят, что католицизм существует за пределами Италии.
— Почему ты всех называешь ублюдками?
— А? — Марио принес блюдо с бледной телятиной и разложил ее на тарелки. Это был сгорбленный старик, вечно шмыгающий носом. Он тоже страдал от холода.
О, в Вашингтоне в мире политики это слово употребляют очень часто. Оно стало совершенно нейтральным словом в Америке. К тому же, я сам — ублюдок. В буквальном смысле.
— Ты этого знать не можешь.
— Я это знаю. Уж это я точно разнюхал в Горгонзоле. — Очень удачное выражение. Он видел это.
— Крохи слухов, зеленая плесень скандала. Многих старух давным давно подкупили, чтобы они молчали, но некоторые все еще помнят. Фамилий, правда, не помнят. Фамилии во многих местах считаются современной роскошью. — Затем, меланхолично жуя, он попросил, — напомни-ка мне эти строки в “Oedipus Tyrannos”[487].
Я знал о каких строках он говорит. И он имел в виду не оригинал, а мой собственный перевод, сделанный мною с помощью Лёба. Он был принят Эрнестом Милтоном скорее в качестве адаптации, чем перевода; нечто в духе новой поэтической драмы Одена и Элиота (эта стерва Тарльтон была права), нежели старого классического перевода в стиле Гильберта Марри. Карло видел эту постановку в Нью-Йорке, сидя рядом с бывшим епископом Бомбея, ныне архиепископом старого Йорка, приехавшим навестить сестру, жившую в Торонто; где он, по случайному совпадению, обратился за срочной стоматологической помощью к старому и дряхлому дантисту по фамилии Туми. Я прочел эти строки:
— Да, именно эти строки, — сказал он. — Но почему все эти взлеты и падения?
— Загадка Сфинкса, — пояснил я, — ее образная интерпретация. Четыре ноги, две ноги, три ноги старца с клюкой. Четыре, две, три — все идет по кругу. Понимаешь?
— Я не верю в трагедию, — явно невпопад ответил он. — Это — не христианская идея.