— Ну, ты же не можешь винить Софокла в том, что он не был христианином.
— Эта телятина ужасна, — заметил он. — Я собираюсь тут кое-что изменить. Единственное, что хорошо, так это вино.
— Вино хорошее. — Мы угрюмо подняли бокалы.
— Трагическая жертва, — сказал он. — Слишком широко используемый термин. Особенно газетчиками. Трагическая жертва дорожной катастрофы. Невинная жертва. Христос есть невинная жертва, но он же — и победитель. Существует огромная разница между “Эдипом” и мессой. Христианские жертвы должны быть и победителями также.
Возле его тарелки стоял большой бронзовый колокольчик, украшенный изображением льва святого Марка, который обвился вокруг него наподобие китайского дракона. Он поднял его и громко зазвонил на манер городского глашатая. Когда вошел шмыгающий носом Марио, похожий на олицетворение зимы, Карло спросил его, что еще из еды осталось. Pollo alla diavola. Patate arrosto[488]. Неси и забери эту дрянь.
— Не люблю неудачников, — сказал мне Карло.
— Мы все — неудачники.
— Чепуха, черт возьми. Ты — не неудачник. — Как же мало он знал. — И я — тоже. Знаешь, я рад, что не являюсь членом этой семьи. Все они — неудачники.
Пораженный сказанным, я возразил:
— Твоя сестра — почти святая Тереза. Твой брат Раффаэле погиб, защищая гражданское достоинство и справедливость. Твоя мать — свидетельница жертв нацистских преследований. Доменико… — произнес я и осекся.
— Доменико — дурак. Безбожный развратный идиот, способный лишь сочинять дурацкую музыку к дурацким фильмам. Ну, положим, не только к дурацким. Этот фильм с Астрид Сторм “Страсть и жалость” был приличным, хоть Доменико чуть было и не испортил его своей полоумной музыкой. И мне все известно про моего приемного отца, развратника и сифилитика, доверившего управление наследственной сыроварней своему брату, называвшему себя моим дядюшкой Джанни. Луиджа ушла в монахини по причине фригидности, не могла без содрогания представить себе мужского прикосновения, своего рода негативное призвание. Женщина, которую я считал своею матерью, совершила самоубийство…
— Послушай, я ведь присутствовал при этом…
— Это было похоже на амок в Малайе. Убивай, пока тебя не убьют. Но она даже и не убила никого.
— Это я виноват, — сокрушенно ответил я.
— В чем ее победа? СС превратили ее в кучку пепла, Луиджа привезла ее домой в банке. Вычеркнута из истории, будто никогда и не было ее.
— Я пишу о ней книгу.
— Которую никто не станет читать, — с пророческой точностью заметил он. Раффаэле дал себя изрубить на куски чикагским бандитам. Еще один неудачник.
— Что ж, по-твоему все христианские мученики были неудачниками?
— Это другое. Они шли на муки с песнопениями, черт побери. Они потрясли Римскую империю до основания. Черт возьми, Раффаэле был убит католиками, он пал за недоделанную светскую веру, которую даже не мог сформулировать в силу недостатка красноречия. Он, конечно, совершил глупость, задев твою слабую сторону, ты мог бы стать его голосом.
— Mea culpa, mea maxima culpa.[489]
— Перестань насмешничать, — закричал он, когда принесли жареную курицу с картошкой. — Женщина, которую я называл моею матерью, заявила, что она — еврейка, а евреи и знать ее не хотели. Она знала, что рак ее доконает, вот и решила обмануть судьбу, что явно не входило в замысел Бога.
— Понятно. Значит рак есть замысел Бога?
— О нет. О нет. Это — изобретение другой стороны. Но необходимо выстрадать его до конца. Христос тоже мог напороться на меч в Гефсиманском саду. Но он не сделал этого. Он не стал обманывать предначертание. Он пошел до конца, и все мы должны следовать его примеру. И он одержал свою победу.
— Кончетта и Раффаэле тоже ее одержат. Им воздастся в полной мере на небесах.
— О нет, — он соскреб обгорелую кожу со своей pollo alla diavola. — Им очень повезет, если они туда попадут. Они оба совершили самоубийство.
— Ты стал куда жестче, чем был прежде. Ты раньше был исполнен сочувствия.
— Я и сейчас исполнен сочувствия сверх всякой меры, — ответил он жуя и брызгаясь жиром, — я отчаянно сочувствую им. Но что значит мое сочувствие. Только сочувствие Бога имеет значение. Эта курица вполне отвратительна. — Он поддел на вилку кубик картошки, с четырех сторон подрумяненный, с двух — подгоревший. — Я знаю, о чем ты думаешь. Ты думаешь, что я сам помышляю о самоубийстве.
— Я так не думаю. Ты ведь заткнулся и о фашистах больше не говоришь.
— Я говорю, только не о политике. Я не осуждаю их грязь как грязную политику. Я лишь говорю о том, что этой жабе следует получше помнить о своем христианском долге. И всем его бандитам тоже. Никакой политики тут нет.
488
Pollo alla diavola. Patate arrosto (итал.) — Курица в остром соусе. Жареный картофель.