Я со вздохом отложил портрет и перечитал письмо второй жены моего отца. Она писала, что он тяжело болен, что болезни его старческие, ему ведь почти восемьдесят: застой в легких, увеличенная предстательная железа, катаракта, кажется, облитерирующий атеросклероз сосудов ног, язвенный стоматит, хроническая диспепсия, приближающееся старческое слабоумие. Его второй брак не был осчастливлен прибавлением семейства, и теперь он без конца говорил или бормотал о том, что не видел своих детей со времени окончания одной мировой войны и так и не увидит их, если только они все (все!) сейчас же не приедут в Торонто, пока еще не началась следующая мировая война. Кажется, до него так и не дошло, что Том умер. Он смутно помнил, что кто-то из его детей сделал его дедушкой. У него была одна или две из моих книг и он думал, что я живу со своим британским издателем. Он не знал, что дочь его живет на сравнительно небольшом расстоянии от него и стала известной скульпторшей.
— Нет, — сказал я вслух своим книгам, картинам, безделушкам и бухарским коврам. Нет, — английскому майскому солнцу и уютному отдаленному шуму лондонских улиц. Карло научил меня тому, что отцовство есть фикция, и что сыновняя почтительность должна быть адресована лишь Богу и матери, если знаешь, кто она; Карло, наверное, прав, он ведь станет следующим папой. Отцы и сыновья: чепуха. И тут зазвенел дверной звонок, и старый покрытый бородавками портье Джек ввел сына весьма выдающегося отца.
Сын этот поклонился, насмешливо щелкнул каблуками и сказал: “Ein Brief für Sie”[501], поставив на пол чемоданы и теннисные ракетки. Он левой рукой вынул письмо из внутреннего кармана пиджака и протянул мне, наклонившись, как бы пародируя воинский рапорт. Письмо было от Якоба Штрелера, на почтовой бумаге был отпечатан адрес: Albrechtgasse, 21 Wien. Письмо было написано по-немецки почерком, похожим на каллиграфические упражнения ученика начальной школы. Видимо, насмешка в крови у этого молодого человека.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал я ему по-английски; он сел, все еще пародируя младшего чина перед начальником, на один из стульев эпохи Людовика XV. Я уселся в кресло лицом к нему и стал читать.
Великий Штрелер обращался ко мне как к дорогому другу и говорил, что я не должен считать его неблагодарным за частые выражения моего восхищения как в рецензиях, о которых ему известно, так и в письмах, которые он получил, но на которые он ни разу не удосужился ответить. Он объяснял это тем, что не умеет писать письма. Он писал только ради славы и денег, в особенности ради денег. Обстановка в Австрии, превратившейся в провинцию Третьего рейха, несомненно опасна для такого как он: еврея, так называемого интеллектуала, демократа, верившего в свободу слова. Тем не менее он предполагает остаться в ней, более или менее скрываясь, надеясь на свою международную репутацию (хотя и не на деньги, увы уже истраченные), щедрый дар Швеции, как назвал это Йейтс; кроме того, его будущее ему сравнительно безразлично. Жена его, о чем я возможно не знаю, вернулась в свою родную Новую Зеландию несколько лет тому назад и увезла с собою их дочь, оставив на его, Штрелера, ненадежное попечение сына. За него Штрелер боялся и полагался на всю ту помощь, какую я в силах был ему оказать. Он извинялся за непрошеный подарок в виде сына, но не сомневался, что я окажу ему гостеприимство, каким славится Британия по отношению к преследуемым беженцам. Он теперь очень сожалеет, что не читал моих книг, но теперь об этом уже поздно сожалеть; к тому же он обычно не читает своих современников.
Хайнц, так звали его сына, не шибко наделен талантами, не считая поиска удовольствий, что включает и благожелательное или, выражаясь циничнее, полезное для себя стремление доставлять удовольствие другим, лишь бы это ничего не стоило. Именно благодаря содействию одного высокопоставленного представителя австрийской нацистской партии, которому Хайнц оказал такого рода услугу, и стало возможным организовать его исход из рейха, где царит обстановка охоты на евреев (Judenshungrige Einrichtung). Я волен распорядиться им по своему усмотрению. Он просит меня передать англосаксонскому литературному миру, что о судьбе Якоба Штрелера беспокоиться не нужно. Его книги переживут тысячелетний рейх. И довольно об этом, как сказал в своем хорале, переделанном в скрипичный концерт моим другом Бергом, Бах. Вам лишь остается принять Хайнца в качестве осколка его разбитого отца и в знак уважения к прошлым заслугам. Ich danke Ihnen hertzlich[502]. Якоб Штрелер.