Принесли кофе и коньяк. Хайнц попросил взбитых сливок к кофе, старое венское излишество, имеющее, как сказал Фрейд в автобиографии, эдипово происхождение; когда я достал бумажник, чтобы расплатиться, Хайнц присвистнул и стал делать жесты руками, словно приманивая собаку. Он явно просил меня выделить ему несколько бумажек. Я вздохнул и дал ему пять фунтов. Он тут же захотел пойти их истратить, как ребенок, которому дали пенни. А ключ вы мне тоже дадите? О нет, о нет, ключа не дам. Будете звонить, как все. Он скорчил недовольную гримасу. Я вышел вместе с ним, провожаемый взглядами развратников, и он тут же умчался в сторону Пиккадилли.
Мне еще предстояло написать статью для “Дейли экспресс” о женском педикюре и о том, какое он имеет отношение к упадку цивилизации. Ужинал я в обществе Джона Бойнтона Пристли[509], писателя из Йоркшира. Когда я вернулся к себе в Олбани около десяти часов вечера, Хайнца еще не было. Я надел пижаму и халат и стал его ждать. Я попытался читать эссе его великого отца и впервые заметил, что помпезность в них была, на самом деле, лишь пародией на помпезность. Я не должен держать себя помпезно с юным Хайнцем.
Вернулся он за полночь, не слишком пьяный, но без галстука. С ним были две хихикающие девицы, грубые, со слюнявыми губами, но не проститутки, по крайней мере, пока еще нет: они приехали на Кингз Кросс только сегодня вечером из родного графства Джека Пристли. Они встретили Хайнца, ну и имечко, так вареные бобы называются, в пабе на Лейчестер-сквер, он их угостил портом с лимоном и сказал, что им не следует беспокоиться о том, где заночевать, они его хорошо поняли несмотря на смешной акцент, но это потому, что он иностранец, у него есть старый друг, у которого полно места в его роскошной квартире. Меня зовут Элси, а это — Дорин, рады вас видеть. На них были летние платья с глубоким вырезом, чулки из искусственного шелка, на лицах неумело наложенная косметика (свалявшаяся пудра, жирная губная помада), у обеих чрезмерно развитый бюст. Вон отсюда, сказал я, пошли вон, юные леди, тут вам не ночлежка. Я — плохой, вот что, куда ж им идти ночью, и Хайнц сказал, что они его друзья, они его стали учить английскому. Да, сказали Элси и Дорин, мы ели колбасу с чипсами в этой забегаловке на углу, а он сказал, что хочет научиться правильно говорить. Вон, обе, и я решительно направился к телефону. Ну ладно, раз так, но вы — правда плохой. Дорин, а может и Элси попыталась изобразить удар в пах, пока я их выпроваживал. Пока, Вареные Бобы, до завтра. Затем я обратился к Хайнцу, который стал что-то бормотать, часто вставляя слово Scheiss[510].
Видя, что я разгневан, он явно хотел разозлить меня еще больше, чтобы моя ярость переросла в похоть. Чтобы я взял его силой, к чему он, очевидно, был привычен. Его и вправду не мешало бы вздрючить за его выходки, но от меня он этого не дождется, по крайней мере не сейчас. Я приказал ему убраться в его комнату, но он сказал, что хочет пойти в ночной клуб, так что не дам ли я ему еще немного денег. Те пять фунтов он уже полностью истратил, в те времена это были не столь уж малые деньги. В постель, сэр, нам еще предстоит серьезный разговор утром. Он огрызнувшись, ушел. Ночью я проснулся от того, что он пытался залезть ко мне в постель, голый и горячий. Я влепил ему оплеуху и он забормотал по-немецки что-то неразборчивое, но похожее на площадную брань. Он насупился и убрался к себе в комнату, я слышал как он со злости пнул кулаком постель. Нет, так не пойдет.
Утром он не вставал до одиннадцати часов. Затем голый, с всклокоченными волосами, зевая, ввалился ко мне в кабинет и заявил, что хочет завтракать. Приготовь себе завтрак сам, вон там кухня. Хотя ладно, сделаю, ты сам наверняка всю посуду перебьешь. Итак он сидел, ел яичницу, пил кофе, в рубашке и штанах, но босой, пока я ему сурово выговаривал. Учись себя вести. В этом доме, который когда-то целиком принадлежал герцогу Йоркскому и Олбани, а затем в конце XVIII века был перестроен под холостяцкие квартиры, жили великие люди, такие как лорд Байрон, Маколей, Джордж Каннинг[511] и Булвер-Литтон[512]. Они были очень разборчивы в вопросе о том, кого сюда можно впускать, и тут по сей день существуют очень строгие правила. Понятно? Ja, ja. Запрещается водить шлюх по ночам, вести себя как подобает джентльмену. Ja, ja, ja. Я его устрою в школу Берлица, чтобы учил английский. Затем попробую найти ему работу где-нибудь. Он надул губы. Времени остается мало у всех, стал пророчествовать он, надо хоть немного пожить, пока не начали сыпаться бомбы и не потекли ядовитые газы. Чепуха, ответил я, не будет никакой войны. Вот тебе десять шиллингов, более чем достаточно. Хватит и на обед, и на ужин. Я сегодня обедаю и ужинаю с друзьями. Иди полюбуйся сокровищами Национальной галереи и Британского музея, прокатись на пароходе в Гринвич, развлекайся, но тихо и трезво. Домой позже одиннадцати не возвращаться, кроме того, возвращаться без компании.
509
Джон Бойнтон Пристли (англ.
511
Джордж Каннинг (англ.
512
Эдвард Бульвер-Литтон, 1-й барон Литтон (англ.