На следующее утро Хайнц вернулся, крадучись, согнувшись, закрываясь руками от ожидаемых побоев. Он очень испугался, застав меня в кресле с номером “Таймс”, вполне расслабленного и дружелюбного.
— Садись, мой мальчик, — сказал я. — Устраивайся поудобнее и слушай меня внимательно.
Он робко попросил разрешения закурить.
— Возьми мои, — сказал я, чиркая золотой зажигалкой “Данхилл”; я только сейчас понял, что мне повезло, что он ее еще не успел украсть.
— Тебе придется несколько дней пожить в гостинице “Мармион” на Ковентри-стрит, — сказал я. — Я уже туда позвонил и все устроил. Счет пришлют мне. Другие меры также приняты. Если ты еще хоть раз почувствуешь искушение совершить какого-либо рода уголовщину, тебя немедленно отправят назад в рейх, где мой друг Генрих Гиммлер, рейхсфюрер и глава СС и гестапо с по-настоящему тевтонской эффективностью подготовит все необходимое для твоего приема. Ты меня понял?
— Ja, ich versteh[522].
— Я уезжаю на неделю или чуть больше, а квартиру запру. Вернусь в первых числах сентября. Я привезу тебе подарок.
Какой именно подарок, я, естественно, не уточнил. Если бы он услышал, что я собираюсь тайком вывезти его отца, не исключено, что он сразу побежал бы в германское посольство, чтобы их предупредить. Затем, с писательской хитрецой я спросил его:
— Тебе здесь скучно, наверное? Почти, как в том местечке под Веной, как же оно называется…
Герасдорф? Я шучу или сошел с ума? Герасдорф — совершеннейшая задница; Лондон — другое дело, хотя он и полон искушений. Но Герасдорф — да и вообще, загородный дом его отца расположен далеко, в нескольких километрах от Герасдорфа, до него еще долго идти лесом.
— Может быть, у тебя найдутся фотографии загородного дома твоего отца, где отец и, возможно, ты сам сняты на фоне дома? Зная о моей давней преданности твоему отцу и не столь давней преданности сыну, ты понимаешь, сколь дороги мне такие свидетельства вашей счастливой жизни.
— Счастливой? Scheiss. У меня в комнате есть эти фотографии. Он пошел в свою комнату, ища в карманах ключ, но потом вспомнил, что я его забрал. Он посмотрел на меня сперва с нескрываемым ужасом, затем рассвирепел:
— Моя комната принадлежит мне, вы не имеете права, черт побери…
— Ладно, Хайнц, мне все известно. Прими мои поздравления по поводу изрядного количества наворованного добра. Не бойся, я никому не скажу. Я тебя когда-нибудь опишу в одной из своих книг. Я искренне восхищен твоими уголовными ухватками.
Юный дурак расплылся в самодовольной улыбке и подмигнул мне как сообщнику, что было не совсем безосновательно: в конце концов, разве содомия не более смертный грех, чем воровство?
— Фотографии, Хайнц.
Большинство кодаковских снимков были сделаны с него самого в нарцисских позах, но была и пара фотографий, где он был снят улыбающимся, качавшимся на ветви яблони и прыгающим через забор на фоне дома в нескольких километрах от Герасдорфа. Я быстро запомнил приметы дома: тройной щипцовый фронтон, переднее крыльцо с коническим навесом и деревянной балюстрадой, низкая каменная с бойницами ограда сада, дерево грецкого ореха, куст американской красной смородины. — Прекрасно, — заметил я. — Очень мирно. Это к югу от Герасдорфа? Недалеко от Вены?
Нет-нет, это к северо-востоку от Герасдорфа, на полпути к Зейрингу, такой же вонючей дыре.
— Ну что ж, может быть, ты когда-нибудь еще вернешься туда, а там, кто знает, может и я тебя там навещу.
Никогда не захочу вернуться в эту вонючую дыру, пока я жив.
Чудесный мальчик.
За несколько дней до того, как я смог добраться до Вены через Париж и Берлин, Германия подписала договор о ненападении с Советским Союзом. Это не был договор о дружбе. Позже Сталин скажет: “Советское правительство не могло внезапно представить общественности взаимные советско-германские заверения в дружбе после того, как нацистское правительство в течение шести лет выливало на нас ушаты грязи”.
Знакомый из министерства иностранных дел сказал мне в Орли за рюмкой “Перно”, что это все не так уж и плохо: это ограничивает германскую активность в отношении Польши, попадающей в сферу влияния русских. Война? Никакой войны не будет. Британское правительство не может всерьез относиться к союзническим обязательствам со страной, расположенной так далеко на востоке и не имеющей выхода к морю, так что добраться до нее сложнее, чем до Китая. Чемберлен говорил о создании международной комиссии для обсуждения проблемы “Польского коридора”. Будет еще один Мюнхен, другого выхода нет. Так что, отдыхайте и не волнуйтесь. Погода стоит замечательная.