Посмотрите ваши стенограммы. Один из них, который я выдал за цитату из Марка Аврелия читается “FUCK THE BLOODY NAZIS”[536]. Другой содержится в моем последнем заявлении. Начинающемся словами “Пусть ваши сердца” и заканчивающимся “учитесь любить”. Я думаю, что вам, джентльмены, не составит труда это расшифровать. — Они расшифровали. Полицейский с толстым досье справился раньше всех:
— May Hitler rot in hell.[537]
— Аминь, — сказал я. — Комиссия или трибунал или суд, наверное начав день с кроссворда в “Таймс”, едва заметно улыбнулись моей находчивости. — Я полагаю, что нацисты его тоже расшифровали. Они не глупее вас, джентльмены. — Этого мне говорить не следовало. — А вы говорите, что я содействовал врагу.
— На самом деле, — сказал лысый человек свирепого вида с удивительным голосом, — вы просто говорили непристойности. Вы могли бы выразить свое э-э-э тайное отвращение к нацистам, не прибегая к площадной брани.
— Вы сами лишь только что обнаружили, — ответил я, — что там содержится зашифрованная площадная брань. Тем не менее я считаю, что это единственно подходящий язык для обращения к нацистам.
— Я подумал, — сказал лысый, — о том, что какая-нибудь почтенная английская леди услышит вашу передачу, прочтет ваше зашифрованное сообщение и ее чувства приличия будут оскорблены. — Он говорил это серьезно, совершенно, абсолютно серьезно.
— Это ведь был не первый ваш визит в нацистскую Германию, — заметил полицейский.
— Как вам несомненно должно быть известно, я был в Берлине на кинофестивале, где демонстрировался фильм, поставленный по моему роману.
— Согласно одному из рапортов вы спасли жизнь Генриху Гиммлеру. — Члены комиссии при этом зашевелились, но не от ужаса, а из плохо скрываемого уважения. — Спасли его от пули неудачно покушавшегося на его жизнь.
— Это была, на самом деле, свекровь моей сестры. Она страдала раком в последней стадии и искала смерти. Она хотела уйти на тот свет, прихватив с собой Генриха Гиммлера. Мой спасительный жест был инстинктивным, не думаю, что я должен за него извиняться. В те времена Германия считалась дружественной нам страной.
— Так что там случилось с вашей тещей? — с недоверием спросил худой человек в жестком воротничке.
— На самом деле мать монсиньора Кампанати, епископа Монеты. — Они откинулись назад и внимательно посмотрели на меня. — Она сделала много полезного с опасностью для себя по спасению евреев Германии.
— Этот Эзра Паунд, — сказал полицейский, — вещает из Рима по радио, защищая Муссолини. Он много плохого сказал о Великобритании. А вы его цитировали.
— Он считается великим поэтом. Он написал стихотворение, которое я цитировал, после великой войны.
— Вы считаете, — спросил майор де ла Варр, — Великобританию старой беззубой сукой? И эту цивилизацию, э-э, провалившейся?
— До некоторой степени, да. Если бы у Британии еще оставались зубы, она показала бы их Гитлеру намного раньше. И да, нашей цивилизации нечем особенно гордиться. Чернокожие и смуглокожие рабы, непреодолимая пропасть между правящим классом и управляемыми. Можно сказать, что некоторые цивилизации провалились еще в большей степени. Наша тоже провалилась, но некоторые провалились еще больше. Например, наша союзница Франция…
— Мы не желаем слышать о Франции, — сказал лысый. — Да и вообще, — окинув взглядом своих коллег, добавил он, — я полагаю, что мы уже услышали достаточно. Некоторые фыркнули в ответ.
— Я лишь отвечал на вопросы, — ответил я. — Могу я теперь сам спросить: что вы собираетесь со мной делать?
— Я так понял, — заметил майор де ла Варр, — что вы довольно быстро подали заявления в различные правительственные инстанции, в которых изъявили желание помочь обороне страны любым доступным вам способом. Каким именно способом, — спросил он, — вы могли бы помочь?
— Я так понимаю, что к строевой службе я непригоден. Меня и в прошлую войну забраковали. Проблемы с сердцем. А теперь мне под пятьдесят. У меня есть некоторый опыт в кинематографии. И я могу писать.
— Мы слышали про ваши писания, — сказал тот, что крутил рукою очки. Теперь он их надел.
— Вы полагаете, что вам можно верить? — спросил майор де ла Варр. — Где гарантия того, что вы не начнете сочинять подрывные акростихи, анаграммы и тому подобное?
— Вы, кажется, намекаете на то, — задушевным тоном ответил я, — что я и вправду собираюсь помогать врагу. Это пахнет обвинением в государственной измене. Мне кажется, я должен требовать извинения.
— Вы — не изменник, — сказал лысый со свирепым лицом, — вам для этого недостает смелости, ясное дело. Но вы наивный простак, которого изменники могут использовать. Вам ваша шкура дороже долга перед страной.