Мы увидели. Как и группа гражданских немцев из близлежащего Веймара. Эти немцы одеты были невзрачно, но тепло, никто из них не выглядел истощенным. Никто из них не отличался от обычной лондонской публики, какую можно увидеть в автобусе. Они говорили schrecklich и entsetzlich и grauenhaft[559] и тому подобное, приличные обыкновенные люди, столкнувшиеся со свидетельствами прошлых ужасов, совершенных другими. Одна женщина давилась в носовой платок. Вел их старший сержант, жевавший какую-то пахнувшую лекарством конфетку и говоривший на милуокском диалекте немецкого, иногда вставляя английские слова типа “чертовы колбасники”, “убийцы, выродки” и тому подобное.
Среди членов парламента был один упитанный тори, очень крупный, бывший регбист, без конца повторявший “Боже милостивый”, как будто его принуждали пить скверный порт. И в самом деле, что еще тут можно было сказать.
— Здесь, — сказал полковник, бывший нашим гидом, — был бордель для привилегированных несемитских узников. Мы обнаружили в нем пятнадцать женщин, когда прибыли сюда. Узницам женских лагерей обещали лучшие условия, если они согласятся на эту работу. Этим пятнадцати повезло, что их не убили, остальных всех убили. Сейчас мы используем это помещение в качестве временного госпиталя для особо тяжелых случаев дистрофии. Вот как эти.
Регбист-тори снова произнес “Боже милостивый”. Все они были детьми, с огромными глазами, вздутыми животами, конечностями тонкими как спички.
— В лагере все еще находится более восьмисот детей, — сказал полковник, — вы их увидите.
Мы их увидели. Мы видели бараки с дощатыми нарами размером шесть футов глубиной, четыре фута шириной и два — высотой, на которых должны были уместиться шесть человек. Лазарет для туберкулезных и страдающих дизентерией был бараком восемьдесят футов в длину, в нем обычно находилось одновременно порядка тысячи трехсот человек. Операции производились без анестезии на виду у всех. Трупы складывали штабелями в дальнем конце барака и утром увозили на тачках либо в крематорий, либо в патологоанатомическую лабораторию. В лаборатории мы увидели казалось бы бесконечные ряды полок, плотно уставленные запыленными банками, в которых хранились бесчисленные печени, селезенки, почки, яички, глаза.
— Здесь, — говорил полковник, — доктора заражали евреев сыпным тифом с целью получения противотифозной сыворотки. Здесь же проводились опыты по новым методам стерилизации. Кастрация была признана лучшим способом. Это все было в относительно гуманные времена, до начала массового уничтожения. Посмотрите, стены украшены посмертными масками. Похоже, они пытались классифицировать различные типы еврейских лиц.
Я едва осмелился взглянуть на эти благородные лица мучеников; боялся обнаружить среди них Штрелера. Затем мы увидели люк, ведущий в подвал морга. Туда сбрасывали непокорных или смертельно больных перед казнью. Мы видели сорок виселиц с крюками. Была там и огромная дубина со следами крови, которой добивали умирающих. Печи крематория. Обугленные ребра, черепа, позвоночники.
— Вот это, — сказал полковник, когда мы пришли в штаб-квартиру Коха, коменданта лагеря, которая теперь пахла лизолом и где сидели машинистки за пишущими машинками, — это абажур. Выглядит как обычный абажур. Его сняли с прикроватной лампы фрау Кох. Это настоящая человеческая кожа. — Его напевный южный акцент придавал этим словам еще более жуткий характер.
— У доброй фрау Кох имелась целая коллекция предметов обихода, сделанных из человеческой кожи.
Депутат-социалист от южного Ковентри вышел поблевать.
Я приготовился выдержать все до конца. Даже вездесущий запах, который так и не удалось пока истребить дезинфекционным бригадам. Что это был за запах? Слишком человеческий, вовсе не из дьявольского источника. Застарелый запах мочи, кала, прогорклого жира, старого тряпья, цынготных десен: сыр. Горгонзола. Я вытерплю. От меня самого так несет, от всего человечества. Какие слова мог я найти, чтобы описать это, какие слова мог найти доктор Сэмюэл Джонсон[560]? Джонсон, проходя мимо рыбной лавки на Флит-стрит, увидел как с угря сдирают живьем кожу и услышал, как рыбник клянет угря за то, что тот не лежит смирно. Я ясно видел этого угря: у него была голова Оливера Голдсмита[561]. Мне представился и другой образ: сдержанные ученого вида мужи в докторских мантиях, все до одного нацисты, деликатно в один голос подтверждают, что как учил один из отцов церкви (Тертуллиан или Ориген?), человек был рожден inter urinam et faeces[562]. Один мой ботинок, который был мне немного велик, увяз в грязи похожей на красный клей; я допрыгал на одной ноге, держа в руке ботинок, до сухого места возле деревянной стены. Там горел костер и рядом валялся обрывок полусгоревшей бумаги, на котором был какой-то печатный текст. Я прислонился к стене и вытер этим обрывком ботинок. Это, похоже, был какой-то латинский текст. Я смог разобрать лишь несколько слов: Solitam….Minotauro….pro caris corpus… Я выбросил обрывок прочь. Я слышал как полковник с южным акцентом выносит суждение по поводу увиденного, хотя члены парламента и сами могли его вынести: деградация, нижайшая точка падения в человеческой истории. И, добавил полковник, этот лагерь быль лишь одним из многих и далеко не самым худшим.
560
Джонсон Сэмюэл, родился в 1709 г. в Личфилде в семье небогатого книготорговца. С детства полюбил книги. В 1728 г. поступил в Оксфорд, но из-за бедности не окончил его. В 1731 г. устроился помощником учителя в свою родную школ)', а вечерами и по праздникам занимался переводами. В 1737 г. уехал в Лондон, перебивался случайными журналистскими заработками. В 1747 г. опубликовал задуманный им план «Словаря английского языка» и окончил эту работу через восемь лет. Словарь приняли с восторгом и изумлением, оттого что столь грандиозную работу выполнил один-единственный человек. Джонсон сразу стал знаменитостью, с ним искали знакомства многие власть имущие. Вскоре после выхода в свет словаря он приступил к изданию произведений Шекспира, чем занимался почти десять лет. В 1776 г. начал обширный биографический труд «Жизнеописания английских поэтов» — самое популярное из его произведений. С тех пор Джонсон стал признанным лидером английской литературы, а из-за особенностей характера за ним закрепилось прозвище «литературный диктатор». В 1762 г. познакомился с молодым шотландским писателем Босуэллом, который, стал скрупулезно записывать все события жизни Джонсона и все, что тот произносил и писал. Через 20 лет Босуэлл издал несравнимый по своим достоинствам биографический труд о своем кумире, обессмертивший Джонсона. Умер в 1784 г. в Лондоне, в зените славы.
561
ОЛИВЕР ГОЛДСМИТ — английский прозаик, поэт и драматург ирландского происхождения, яркий представитель сентиментализма. Сын священника. В 1749 г. окончил Дублинский университет, пытался продолжить медицинское образование в Эдинбурге. Не получив диплома, самопровозглашенный «доктор Голдсмит» отправился в путешествие по Европе, откуда в 1756 г. прибыл в Лондон без гроша за душой и устроился помощником аптекаря. Его публицистические очерки в большом количестве печатались в лондонской прессе, однако среди множества начинающих авторов Голдсмита выгодно выделяли изящество и лёгкость слога. Социально-бытовые очерки с сатирическим подтекстом «Гражданин мира, или Письма китайского философа, проживающего в Лондоне, своим друзьям на Востоке» (1762) принесли ему славу и позволили войти в кружок интеллектуалов во главе с Сэмюэлом Джонсоном, Эдмундом Берком и Джошуа Рейнольдсом. В 1764 г. компания основала собственный клуб, среди девяти членов-основателей которого числился и Голдсмит. В том же году большой резонанс получила его поэма «Путешественник», сопоставляющая национальные обычаи и степень удовлетворенности жизнью в различных уголках Европы. Привычка жить на широкую ногу втянула Голдсмита в долги, и он был вынужден зарабатывать составлением компилятивных историй Греции, Рима и Англии. В 1766 г. он решился опубликовать написанный четырьмя годами ранее сентиментально-мелодраматический роман «Векфильдский священник», живописующий гонения добродетельного священника помещиком на фоне идеализированной сельской жизни. Роман имел грандиозный успех, и в 1770 г. Голдсмит вернулся к его основным темам в поэтической антиидиллии «Покинутая деревня». Последним крупным произведением Голдсмита был фарс «Ночь ошибок, или Унижение паче гордости» (1773), который — единственный из пьес XVIII века — не сходил с английской сцены до самого XX века. Годом спустя 43-летний писатель скоропостижно скончался и был похоронен в церкви Темпла. Через 15 дней после его смерти в печати появилось «Возмездие» — серия сатирических портретов современников, облеченных Голдсмитом в форму шутливых эпитафий. Со своим изрытым оспой лицом и даром острословия Голдсмит всегда был предметом обсуждения и преклонения в лондонском обществе. Как азартный игрок и недалекий острослов он выведен в босуэлловской «Жизни Сэмюэля Джонсона», который писал про него, что «нет человека более мудрого с пером в руке и более глупого при отсутствии оного». Более объективная характеристика содержится в биографии Голдсмита, написанной Вашингтоном Ирвингом.