— Видишь ли, — говорил я, — в качестве высоко стилизованного пролога, своего рода, можно поставить легенду о воскрешении трех юношей, засоленных в бочке. А затем реалистично изобразить подлинную историю. Первый из приемных сыновей пытается превратить дом Николая в бордель, и Николай уступает искушениям плоти. После этого он, конечно, бичует себя, очищается и готовится осудить арианскую ересь на Никейском соборе[584].
— О Иисусе.
— Иисусе, Отче и Дух Святый, если уж быть точным. Отрицание учения о Троице. Арий утверждал, что Сын в отличие от Отца не предвечен.
— Невозможно сделать из этого оперу. Где хоть ты откопал все это дерьмо?
— Основная идея заимствована из рассказа Анатоля Франса. Второй приемный сын подделывает документы, чтобы доказать, что Николай больший еретик, чем Арий; второй акт заканчивается хором, осуждающим Николая. В третьем акте Николай появляется во власянице с посыпанной пеплом главой, ну понимаешь, вынужденный каяться. Ему возвращают его епископство, но тут третий приемный сын становится военачальником, собирающимся убивать во имя Бога женщин и детей. Враги — ариане, и Николай должен бы радоваться их истреблению, но в конце приносят изуродованный труп ребенка. Держа в его в руках, Николай возводит очи горе к невидимому Богу и вопрошает: “Что же это такое? Что же происходит? Зачем Ты позволил мне воскресить этих ублюдков, если знал, что они натворят?” И тут — занавес. Или, чтобы уж наверняка, можно сделать стилизованный по типу пролога эпилог, где Бог говорит, как на иллюстрациях Блэйка[585] к книге Иова, что искушение было достойно человека, которому предназначено стать святым, что Николай не проклял Бога и выдержал испытание. Апофеоз.
— Как ты сказал?
— Он возносится на небеса. Это, естественно, лишь очень общий набросок. Ну и как тебе?
Доменико налил нам обоим кофе из большого кофейника и откинулся на стуле, чтобы удобней было массировать пузо. Я уже видел, что он мыслит музыкальными фразами и не думает о сюжете, психологии и прочих скучных вещах, которые остаются на долю либреттиста.
— Нет большой партии для сопрано, — изрек он.
— Зато есть чертовски большая для тенора.
— Слишком много мужских партий.
— Ну есть же блудницы и рыдающие матери. Ангелы еще, если угодно.
— А почему бы не сделать одного из этих трех женщиной? Ее можно изобразить замаскированной под мужчину, а других двух сделать беглыми монахами и сделать так, будто бы они ее похитили из женского монастыря. А Николай об этом узнает только после пролога в первом акте. Сделать ее настоящей стервой. Можно даже черной.
— Ну, я вижу, ты понял главное. Что теперь скажешь?
— Попробуй. Сделай мне хотя бы черновой вариант.
— А кто будет платить?
— О, Иисусе. Ты же все знаешь про шоу-бизнес. Платит публика. И не пиши многословно, помни об этом. Побольше номеров. Соло, квартетов, хоров. Приступай немедленно.
— Ты можешь начинать писать пролог. Без всяких слов. Как балетную сюиту. Ты ее можешь сыграть в Голливудской “Чаше” через неделю — другую. Холодноватую и прерафаэлитскую, в стиле раннего Дебюсси. Я уже сейчас ее слышу.
Доменико вытер салфеткой рот, затем лицо, затем лысину. Он встал, будто готов был приступить к сочинению сразу же.
— А как мы ее назовем? — спросил он.
— “Чудо святого блаженного Николая”.
— Под таким названием они, похоже, ее не примут.
— Это же в ироническом смысле.
— Приступай, Кен. Спасибо за угощение.
— Благодари моих работодателей.
В тот вечер я прочел длинную статью о Карло в журнале “Лайф”. Написана она была кем-то по фамилии Турриду Дженовезе, очень подходящей для мафиози, и была полна цитат и мудрых изречений миланского архиепископа. У меня было чувство, что сейчас Карло не смог бы, по его собственному выражению, сделать папу. “Лайф” делал из него мировую знаменитость прежде, чем позволял его статус; в конце концов, он был всего лишь провинциальным прелатом. К выборам следующего папы о нем все забудут; его популярность в прессе была, в этом смысле, явно преждевременной. Да и его собратья кардиналы не придают значения его “звездной” репутации. Если “Лайф” его славит, значит скоро и “Штерн”, и “Пари-Матч” и “Хоши” о “Кочав” уже готовы поместить его безобразную жирную благословляющую физиономию на свои обложки, если уже не поместили. Хотя в начале статьи много говорилось о той роли, какую Карло сыграл в 1929 году, когда Ватикан был превращен в великий инструмент капитализма, ныне живущие капиталисты Турина и Милана косо смотрели на то, что он принял сторону рабочих в споре труда и капитала. Вот что говорил Карло о Карло Марксе:
584
Первый Никейский собор — собор Церкви, признаваемый Вселенским; состоялся в июне 325 года в городе Никея (ныне Изник, Турция); продолжался больше двух месяцев и стал первым Вселенским собором в истории христианства. Собор был созван императором Константином Великим, для того чтобы поставить точку в споре между Александрийским епископом Александром и Арием, который отрицал единосущность Христа Богу Отцу. По мнению Ария и его многочисленных сторонников, Христос не Бог, а первый и совершеннейший из сотворённых Богом существ. На Никейском соборе определились и установились основные доктрины (догматы) христианства. На Первом Вселенском соборе присутствовало, по свидетельству Афанасия Великого, 318 епископов. При этом, в других источниках содержатся и меньшие оценки числа участников собора. Папа Сильвестр лично не принял участие в Соборе и делегировал на Собор своих легатов — двух пресвитеров. На Собор прибыли делегаты от территорий, не входивших в состав империи: из Питиунта на Кавказе, из Боспорского царства (Керчи), из Скифии, два делегата из Армении, один из Персии. Кроме епископов в работе Собора приняли участие много пресвитеров и диаконов. Многие из них ещё совсем недавно вернулись с каторги и на своих телах имели следы пыток. Они собрались во дворце в Никее, и сам император Константин председательствовал на их собрании, чего ещё никогда не было. На Соборе присутствовало множество епископов, впоследствии прославленных церковью в лике святых (святитель Николай, епископ Мир Ликийских и святитель Спиридон Тримифунтский); некоторые историки считают, что сказание о допущенной свт. Николаем пощечине Ария по лицу, должно быть признано ложным, как несообразное с личным характером святителя и возникшее не ранее XIV–XV века. После нескольких попыток опровергнуть арианское вероучение на основании одних только ссылок на Св. Писание Собору был предложен крещальный символ Кесарийской Церкви, к которому, по предложению св. императора Константина, была добавлена характеристика Сына “единосущна Отцу”. Указанный Символ веры был утвержден Собором для всех христиан империи, а не принявшие его епископы-ариане удалены с Собора и отправлены в ссылку. Собор также принял 20 канонов (правил), касающихся разных сторон церковной жизни.
585
Уильям Блэйк (англ.