Я рано лег спать в тот вечер после стейка и бутылки плохого вина. Ральф вернулся очень поздно и растолкал меня, сотрясаясь от черного гнева. Мне показалось, что от него пахнет семенем разных мужчин и дымом какой-то сладкой травки.
— Ублюдок, — кричал он, затем, — ублюдки. Вы отняли у нас историю. Ты хоть это понимаешь? У нас, черт побери, не осталось никакой истории.
Речь его заметно погрубела после общения с его воскресными друзьями, среди которых был и великий черный певец и танцор Нэт Фергана-младший.
— Вы, подонки, отняли у нас все, включая, мать вашу, историю. У рабов нет истории, ты когда-нибудь задумывался об этом, ублюдок?
— Ральф, — устало ответил я, — я отказываюсь принимать на себя грехи, совершенные несколькими англосаксонскими рабовладельцами. Те, кого ты должен винить, давно уже покоятся в своих дорогих могилах. А теперь дай покоя мне. Иди спать.
— Я сегодня сплю в своей постели, белый ублюдок. Меня, мать твою, тошнит от одного вида твоей белой кожи.
— Поступай, как хочешь, дражайший Ральф, но, пожалуйста, помни, что мне завтра надо успеть на очень ранний рейс. И, пожалуйста, сделай что-нибудь с неразобранной почтой. Я нацарапал примерные ответы. Тебе остается лишь разукрасить их немножко, используя приличный английский.
— В гробу я видел этот английский. Даже язык у нас украли, мать вашу. Я отвечу на письма, когда мне захочется, свинья, и скажу им всем, чтобы отвязались.
— Кстати, спасибо за то, что вернул мне тысячу, э-э баксов. Это был очень достойный, хоть и тайный жест.
Он заплясал, но без доброжелательной зубастой улыбки Нэта Ферганы-младшего.
— Ублюдок, ублюдок, ублюдок. Я и не думал прикасаться к твоим гребаным деньгам, вонючий белый долбежник. Слушай сюда, п…р, я ухожу, все, наелся до отвала, сам отвечай на свою гребаную почту.
— Ты хочешь сказать, что больше не хочешь у меня работать?
— Хо-хо-хо, старик, именно этого я и хочу и сделаю, жалкий гнилой бледный болезненный сукин ты сын.
Такого рода серьезные оскорбления и несерьезные попытки бунта я слышал от Ральфа прежде и услышу еще. Усталым голосом я велел ему ложиться и не валять дурака, но он запустив моими волосяными щетками в кондиционер, полив ковер моим лосьоном для волос и стащив с меня простыню, топая и вопя, вышел. Я слышал, как он опрокинул лампу в гостиной. Ну а что он там кричал у себя в спальне, я уже не слышал, далеко было.
LXII
Капризный юноша, не желавший заниматься любовью в комнате Бэронз-корт, где слегка пахло тушенкой с луком, превратился в подобие Уолта Уитмена с всклокоченной гривой седых волос и бородой. Он сидел в первом ряду аудитории Агнес Уотсон и, когда я вошел через боковую дверь в сопровождении профессора Коженевского, сказал “Привет, старина”, прямо как во время первой мировой войны. Я вытаращился на него и нахмурил лоб, остановившись.
— Вэл, — представился он, — Ригли. Поэт-резидент. Ну, залезай на кафедру и поведай нам все, только, ради Бога, не будь занудой.
Раз уж Иисусу Христу необходимо было где-то родиться, то и Вэлу Ригли нужно же было где-то жить, так почему бы и не на кампусе колледжа Уисбека в Индиане? Тем не менее, это было неожиданно.
— Я не забыл, черт побери, твоей измены, — сказал я.
— Да ладно, залезай на кафедру.
Итак, я взошел на кафедру и вместе с профессором Коженевским стал ждать пока часы на башне колледжа, находящейся прямо над аудиторией Агнес Уотсон пробьют четыре и сыграют мелодию гимна “Страна моя”. Я окинул взглядом аудиторию, где сидело пятьсот человек студентов и преподавателей. Обычно вид студентов ассоциируется у меня с джинсами и прическами “афро”, но это происходило в пятидесятые, когда студенты еще выглядели как юные леди и джентльмены. Профессор Коженевский, специалист по Спенсеру[586], единственный известный мне человек, осиливший до конца “Королеву фей”, не имел явной квалификации для председательства на моей лекции. Романов, как я узнал позже, он не читал. Разумеется, я, подобно Спенсеру, был британским писателем. Возможно, Вэл Ригли намекнул на то, что заглавие книги Спенсера имеет какое-то причудливое отношение к моему положению. Как бы то ни было, лысый Коженевский с среднезападным акцентом представил меня как выдающегося британского романиста, который расскажет нам, что значит быть романистом, и вот рекомендую вашему вниманию Кеннета Маршала Туми.
586
Эдмунд Спенсер (англ.