Я не заметил черного ящика, в котором, как я теперь увидел, находился проигрыватель, который Джон включил. Он поставил пластинку, и из громкоговорителя над классной доской раздался сквозь треск голос моего брата Тома, говорящего на кокни. Я хорошо помнил этот скетч: Том изображал нахального хитрого воробушка в бакалейной лавке, приказывающего своему помощнику: “Взвесь-ка этой delo woc delo nocab да еще trosh taiwy ей araremed ragus”. Это было странным местом, у меня при нем навернулись слезы. Джон стал объяснять:
— Тут мы видим скорее инверсию букв, а не фонем, нарочито непонятную, но только покупателю в лавке, которого продавцы хотят обмануть. Delo nocab означает old bacon, несвежую ветчину, а delo woc — old cow, старая корова. Trosh taiwy означает shortweight, недовес, а araremed ragus — Demerara sugar, сорт сахарного песка. И так далее. А теперь задумайтесь над тем, что происходит на южном Миндоро, одном из островов Филиппинского архипелага. Есть там племя хануну, обитающее в джунглях, членам которого предписывается учиться замене фонем, необходимой во время ухаживания. Если ухаживающий принадлежит к определенному социальному слою, табу на эндогамию частично снимается. Ухаживаемая состоит в близком родстве с ухаживающим, но он должен делать вид, будто ей это неизвестно. Отсюда происходит церемония маскировки: голову прячут под одеялом, говорят необычным языком. Barang превращается в rabang, katagbuq — в kabuqtag.
И так далее. Лекция была хорошая. Передо мной был умный молодой человек, крупный блондин с непринужденными манерами, но строго сосредоточенный на своем предмете; миловидность, унаследованная им от Ортенс лишь слегка сглаживалась легкой академической сумасшедшинкой во взгляде. После лекции мы пошли в его кабинет, который он делил с неким профессором Буколо, специалистом по Африке, у которого сегодня был выходной день. Мы пили кофе среди до отказа забитых книжных полок и небольших трофеев, добытых в антропологических экспедициях. Джон в дальних экспедициях пока не бывал: он провел некоторое время в индейской резервации Ниписсинг и исследовал народные обычаи населения Техуантепекского перешейка[591]. Профессорство его было временным, до постоянного ему еще было далеко, он еще не окончил работу над докторской диссертацией.
— Очень странно и трогательно было услышать голос бедного Тома, — сказал я, — не только здесь, в Индиане, но еще и в академической аудитории.
— О, вы же знаете Чоут. Очень англофильское заведение. У одного из тамошних преподавателей имелось полной собрание записей Томми Туми. Предполагалось, что он должен представлять великую мертвую культуру.
— Да, — ответил я. — Комедия без издевки. Тон беспомощного дружелюбия. Погибшая империя. Этот ублюдок Вэл Ригли как-то сказал, что Том был святым. Почему ты не предупредил меня, что Ригли тут?
— Я понятия не имел о том, что вы знакомы. А почему он ублюдок?
— Он публично оскорбил меня обвинением в разного рода нелояльности. После моей лекции. Студенты ему аплодировали. Я, пожалуй, уклонюсь от участия в сегодняшней вечеринке в мою честь, — сказал я.
— Пожалуйста, не делайте этого. А то вину за это взвалят на меня. Это я предложил вас в качестве лектора для ежегодного мемориала Бергера.
— Непотизм наоборот. Есть для него какое-нибудь специальное название?
Итак, я на нее пошел. Состоялась она в доме президента колледжа доктора Овидия Ф. Паргетера, там были напитки и фуршет. Дом был новый, ужасно безвкусный и ужасно чистый. На стенах цвета семги были выгравированы греческие древности на идеально равных расстояниях друг от друга. Мебель была скандинавская. За окнами, раскрытыми по случаю теплого вечера, во все стороны простиралась ужасно плоская Индиана. Мне запомнились в основном отблески стекол очков в руках и на носах гостей. Большинство профессорских жен читало мои книги: их очки посверкивали с игривым восхищением. Я был уже настолько стар, что считался почти классиком, хотя и не признанным доктором Овидием Ф. Паргетером. Есть какое-то слово, обозначающее будущее призвание, заложенное еще при крещении и присвоении имени младенцу и затем сохраняющееся на всю жизнь. Доктора Паргетера назвали в честь акушера, присутствовавшего при его тяжелых родах в Дейтоне, штат Огайо. Паргетер-отец никогда даже не слыхал о Публии Овидии Назоне (43 д.н. э? — 17 н. э.), и вот его сын сделал академическую карьеру с помощью прославленной редакции “Любовной науки”.