— Танжер — совсем другой, вот увидишь. О Господи, групповое изнасилование.
— Долбал я твой Танжер. Хочу в Нью-Йорк.
— Иди ко мне, Ральф, в мою постель. Поплачь и усни. Я теперь с тебя ни на минуту глаз не спущу. Со всеми из нас такое случается.
— Сплошное издевательство. Унижение какое, знаешь ли ты?
— Мне ли не знать.
— Издевательство, долбись оно.
LXIV
— Грубо говоря, скверно, — сказал толстяк в белом костюме, лорд имярек.
— Разделают его, как полагается.
— Как они осмелились?
Итак, прощай, Барселона с кажущейся почти съедобной церковью святого семейства Гауди с ее устремленными к небесам хрустящими поджаренными батонами, с парком Гюэлль, сказочным декадансом, киосками Лас Рамблас и ветрами с Тибидабо[604], с ужинами в десять вечера из осьминога в собственных чернилах. Сказать, что я провел следующие полтора десятка лет моей жизни в Танжере, было бы не совсем справедливо, ибо шестой и седьмой десятки лет моей жизни было столь же беспокойными как и пятидесятые и шестидесятые годы столетия; будучи известной личностью, я летал в разные места планеты, шесть месяцев провел в Австралазии, год — в Нью-Йорке, два года путешествовал по Южной Америке, собирая материалы для возможной книги, какое-то время провел в разных европейских столицах. Тем не менее калле Моцарт, 21 неподалеку от театра Лопе де Вега был моим официальным домом вплоть до моего побега на Мальту. Дом, построенный в тридцатых годах, был двухэтажным, выглядел как простая коробка без всяких претензий на элегантность, но с массой удобств, окружен был садом, где росла пара кедров, грецкий орех, лимонные и апельсинные деревья; сад был обнесен толстой и высокой стеной, усыпанной поверху осколками битых бутылок для защиты от воров. Пока Ральф, капризный, но временно приструненный, все еще находился при мне, я смог довольно хорошо поработать над длинным романом под названием “Уолтер Даннетт”, слегка автобиографическим, не считая гетеросексуальности главного героя. С чисто технической стороны он мог бы показаться незначительным даже в те времена, когда Арнольд Беннетт был еще мальчиком: сюжет в нем был строгим, диалоги — тяжеловесными, откровенных любовных сцен вообще не было. У меня по-прежнему была своя читательская аудитория, по большей части, пожилого возраста, но американские ученые мужи стали вдруг находить в моих произведениях элементы иронии и символизма, которых там, уж я-то знал, никогда на самом деле не было. Тем временем во Франции новое поколение писателей создавало nouveau roman, отвергая надобность в сюжете, в герое, вообще во всем, что я всегда отстаивал. Я думаю, что профессора литературоведения, публично восхищавшиеся новыми веяниями, с несказанным облегчением читали на сон грядущий мои собственные опусы и читали их с удовольствием, оправдывая это удовольствие тем, что я бунтовал против постмодернизма, смехотворного термина, означающего возврат к ранним традициям. Я, разумеется, ни к чему не возвращался.
— Я знаю, почему они осмелились. Хотят из этого устроить показательный процесс. Давно пора.
Мы с Ральфом пили шерри в баре “Аль-Дженина” неподалеку от отеля “Риф”, и все сидящие в баре писатели-изгнанники, каждый со своим местным молодым человеком в элегантном костюме и с портфелем, обсуждали “Любовные песни И. Христа” Валентина Ригли. Они были недавно опубликованы в Лондоне издательством Макдаффа и Танненбаума.
— Слушанья вот-вот начнутся, — сказал я.
— Вы их читали, Туми? — спросил человек средних лет, наиболее известный как автор с большой любовью написанной биографии лорда Альфреда Дугласа.
— Я читал их в рукописи, — ответил я, — в Штатах. И я только что получил запрос адвоката издательства явиться в качестве свидетеля-эксперта, когда придет время. И время это близится. Директора департамента общественного обвинения вынудили предпринять действия.
— Вы пойдете? — спросил лорд, точнее виконт, молодой мускулистый человек, предающийся самым грязным видам мавританского педерастического разврата на деньги, регулярно присылаемые его семейством.
— Я полагаю, что должен пойти. Слава Богу, закон запрещает мне выносить какие-либо эстетические суждения об этой книге.
Внутренний дворик бара был полон ручных птиц, пестрых, но не певчих, которые сейчас, чирикая и чистя перышки, усаживались на насест на ночь.
604
Гора Тибидабо высотой 500 метров является самым высоким местом города, откуда открывается великолепный вид Барселоны. Здесь расположена телевизионная башня, «Романтические Сады», парк аттракционов и Музей механической игрушки. На горе находится храм Святого Сердца, над которым высится статуя Христа, обнимающего весь мир. Тибидабо — это слова, взятые из Евангелия и переведенные на латынь, означают «тебе даю». Таким образом дьявол, по преданию, пытался ввести в соблазн Иисуса Христа, демонстрируя ему с вершины красоту окружающего мира.