Оно придет только в первом акте, который последует за прологом без перерыва. На сцене на виду у зрителей произошла перестановка: прежнюю декорацию на виду у всех подняли и опустили другую, изображавшую интерьер дворца Николая. Музыка стала мрачноватой и благочестивой. Николай и трое воскрешенных ни на шаг не сдвинулись со своих прежних мест. Теперь началась ария Николая, в которой он излагал свои намерения, а трое обследовали и обнюхивали подобно кошкам свое новое жилище. Им приказано было встать за конторки и начать изучение Писания. Николай вышел на авансцену, где стояла скамеечка для коленопреклонений. Повернувшись спиной к трио, он преклонил колена и стал благодарить Бога за чудо и молить о том, чтобы его приемные сыновья — фра Марко, фра Маттео и фра Джованни, оказались достойными этого чуда. Тем временем трое обнаружили свое дьявольское происхождение тем, что сожгли Септуагинту[612]. Марко и Джованни дьявольски ухмыльнулись, глядя на Маттео, и тихо удалились. Обернувшись, Николай увидел, что Маттео срывает с себя рясу и оказывается страшно соблазнительной едва одетой женщиной: подлинной Венерой. Музыка начинает звучать громче, как при картине рассвета над пустыней в кино. Нет-нет-нет, Доменико это не удалось. Женщина за моей спиной стала мурлыкать мотив так, будто он был ей уже известен, что было недалеко от истины. Джулия Кристева с далматинского побережья изобразила такой афродизиатический сироп, что даже моя мошонка не осталась безучастной. Началась сцена искушения святого Николая: было в ней что-то от флоберовского “Искушения святого Антония” с фантасмагорическими образами вина, еды и совокупления. Николай в отчаянии пытался вызвать образ страдающего Христа. Христос явился, но затем оказался обнаженным богом Паном. Балет гетер и гурий, хореография Итало Кастальди. Николай пал. Громадный любовный или сексуальный дуэт его самого и Венеры. Музыка имитировала звуки коитуса. Какая-то женщина справа от меня громко ахала. Коитус оборвался на полуноте. Это что, Доменико вспомнил ту ужасную сцену на вечеринке в Голливуде много лет тому назад? С нисходящей глиссадой струнных, адаптированной из “Тангейзера”, сцена оргии исчезла, оставив лишь полуобнаженного кающегося Николая, хлещущего себя березовым веником, как в финской бане. Трое, снова в скромной монашеской одежде вернулись на свои места за конторками и запели святое трио, Венера или фра Маттео пела свою партию намного ниже ее регистра. Николай озадачен. Он не может понять, было ли это на самом деле, или это было лишь нечестивое видение? Боже, Боже, что со мною?
Конец сцены, но не акта. Публика ропщет во время интерлюдии экклезиастического контрапункта медных духовых. До меня впервые дошло, что я даже не посоветовался с наследниками Анатоля Франсуа Тибо, то есть Анатоля Франса, и не получил от них разрешения на сценическую адаптацию его произведения. Я даже содрогнулся при мысли о том, какой опасности я подвергаюсь с этой стороны. Хотя от рассказа мало что осталось. Когда снова подняли занавес, на сцене сменился декор и появились классические колонны, пальмы на заднике, стулья и трон для епископов, собравшихся на первый Никейский собор. Джанни Пелликани, глубокий римский бас, был Афанасием; партию еретика Ария, в реальной истории бывшего в то время стариком, исполнял молодой смазливый тенор Тито Судасасси. Николай в полном епископском облачении. На заднем плане скромный письмоводитель фра Марко. Судасасси соблазнительно провозглашает свою ересь. Сын не предвечен Отцу. Сын есть творение Отца, хотя и сильно превосходящее все прочие творения. Если же поведать миру, что Отец и Сын по сути одинаковы, тогда все начнут верить в двух Богов. “Homoousis, homoousis” — пели епископы, единосущность, единосущность. Наверняка все решат, что слишком много мужских ансамблей, подумал я. Необходим яркий свет женских голосов. Доменико, должно быть, тоже так думал, ибо теперь в собор ворвался хор матросских жен и любовниц, умоляющий Николая, своего рода христианского Посейдона, утихомирить бурные волны Средиземного моря: они завидели вдали направляющийся домой корабль, на котором их мужья и любимые тщетно борются с волнами, а корабль несет прямо на страшную скалу Макери. Прочь, женщины, прочь отсюда, мы тут заняты важным и святым делом; мы унимаем ересь, которая грозит погубить куда больше душ, чем какая-то скала. Николай соглашается, но чтобы окончить слушанья, он врывается в группу епископов, выносящих окончательное суждение против Ария и, воспламенясь, наносит ересиарху сокрушительный удар, отправляя его в нокдаун. Ужас и осуждение по случаю неподобающего епископу поведения. Фра Марко теперь своим пронзительным тенором вмешивается в конклав. Николай есть подлинный ересиарх: вот документы. Он провозгласил Венеру единственным истинным божеством, в сексуальном экстазе изрек он это. Николай не в силах отрицать этого. Слова застряли у него в горле, он задыхается, хрипит, падает на колени. Персты всех епископов в ужасе указуют на него. Голос Афанасия звучит громче других. Арий, очнувшийся после удара, встает и присоединяет свой соблазнительный тенор к общему хору. Снова появляются жены моряков, на сей раз в виде хора плакальщиц: слишком поздно, слишком поздно, корабль разбился и потонул. Николай всех оставил обиженными. Занавес. Конец первого акта. Длинный антракт.
612
Септуагинта