Ну, в этой бурной сцене кое-что было мое, но гораздо больше там было Бевилаквы. Вот пусть Бевилаква и отдувается перед наследниками Анатоля Франса. Драматически это было не так уж и плохо, но музыка тянула разве что на лауреата Оскара. В верхнем баре я встретил Верна Клаппа.
— Ну, — сказал он, опрокинув в себя стопку неразбавленного джина “Босфорд”, — это, конечно, не Вагнер. И не Пуччини. И не Альбан Берг.
— Я заметил, что мое либретто переписано во многих местах. Прямо как в Голливуде.
— Вы увидите, — ответил он, — еще больше поправок во втором акте. Этот Бевилаква — тот еще фрукт. Вам следовало быть поблизости и следить за ним. Чтобы защитить свою собственность.
— У меня было много других дел.
— Да, я о них читал. В сегодняшнем “Дейли Америкэн”. О вас много пишут. Восходит заря справедливости для извращенцев. А что, из этого можно сделать хороший музыкальный сюжет.
Я услышал, как кто-то за моей спиной, вероятно, музыкальный критик произнес что-то вроде “banalita”. Я услышал женский голос, кричавший “bestemmia”[613].
— Я не вижу в программе Голоса Бога, — заметил я.
— Исполняется мужским хором, — туманно ответил Верн Клапп. Зазвенел звонок.
Второй и заключительный акт начался с Николая во власянице на покаянии. Приходит весть из Рима, что ему возвращен епископский сан со всеми обязанностями и привилегиями. Папа был доволен трактатом Николая о Святой Троице и его красноречивым осуждением Ария. К сожалению, большое число германских племен было обращено в христианство арианами и ересь в них глубоко укоренилась. Появляется фра Джованни и сообщает, что император дал ему особое задание истребить проклятых еретиков огнем и мечом. Тебе? Да, мне. Монах при этом снимает рясу и под ней оказываются доспехи. Убью их всех. Стану пытать их прежде, чем убить. Очищу их огнем прежде, чем предам мечу. Нет-нет-нет, кричит Николай, наша вера есть вера любви. Значит мы должны любить гнусных еретиков, верящих в то, что Христос не единосущен Отцу своему? Чепуха. Война. Немного церковные декорации с колоннами и средниками взмывают вверх, и сцена вслед за этим превращается в своего рода выжженное вересковое поле, на котором кричит Николай подобно Лиру, пытающемуся перекричать шум бури; оркестр изображает шум битвы в лучших традициях Голливуда, в основном плагиат “Марса” Холста. Продюсер с помощью, как я понял, Бевилаквы и Доменико, вставил в сцены массового убийства эпизоды нацистского типа допросов, а Николай все это время протестует или беспомощно смотрит на этот ужас. “Dove sono i carri armati?” спросил мужчина у меня за спиной, и тут же в ответ на его вопрос на экране циклорамы показали кадры хроники современной войны. В какой-то момент Николай умоляет небеса ниспослать любовь и в ответ на его мольбы появляется Венера собственной персоной, богиня солдатских борделей. Скорбящие матери умоляют Николая о чуде. Одна из них кладет ему на руки окровавленный труп ребенка. И Николай остается один с убитым ребенком, глаза его обращены к небу. Шум битвы стихает, позволяя ему спросить Бога: почему, почему, почему? Нет ответа. “Ты — Бог ненависти, — кричит Николай, — Бог, убивающий невинных. Зачем ты позволил мне совершить то чудо? Погляди, что это чудо принесло миру. Скажи, зачем ты вложил ту силу в мои руки?”
Я ждал, когда же грохот сменится умиротворяющим хором высоких струн, когда же появятся розоватые облака, выжженный вереск превратится в райский ландшафт, ангельские голоса запоют гимн, голос Бога скажет, что это было лишь искушением Николая, чтобы посмотреть, проклянет ли он Создателя, и вот он не проклял: готовься к святости. Но все, что произошло, это были последние слова Николая: Maledico, maledico[614], пропетые в тональности си-бемоль, занавес стал медленно опускаться, снова приблизился шум битвы, ребенок по-прежнему безжизненно лежал у него на руках.