Вот так. “Il tintinnio delle chiavi onnipotenti”[625]. Tintinnio звучит довольно несуразно, похоже на звон ключей от машины. А все остальное вполне грозно. Призыв к действию? Сомневаюсь. За свою карьеру писателя я кое-что выучил о законах, карающих за клевету. Сами по себе нападки преступлением не являются. Этот журналист, чье имя было мне незнакомо, факты изложил верно. Ему явно помогали иностранные пресс-бюро. Кроме того, за ним стояли большие деньги. Карло куда в большей степени допек капитал, чем веру. Я помечтал о том, чтобы нанять убийцу в Касбе и отправить его в Милан, чтобы он убил Массимо Фьорони за оскорбление Ортенс и ее детей. Но пусть уж лучше сам Карло заставит трепетать малодушного жалкого писаку, его рев пострашнее грошовых кинжалов.
Какой бы ответ ни готовил Карло, дать его он так и не смог. Взойдя на кафедру своего собора во второе воскресенье великого поста, он вдруг замычал как бык, почувствовавший ножницы холостильщика и затем рухнул. Рука Божья сразила его, сказали одни; другие — что копыто дьявола. Остановка сердца, решили наиболее разумные. Лежа неподвижно на спине, он издавал фальстафовский храп. Будь собор не столь огромным, он задрожал бы от этих звуков как от рева тридцатидвухфутовой органной трубы. Понадобилось шестеро служек, чтобы унести его.
LXVII
Мне необходимо было заняться своими делами. Тем не менее я написал Карло длинное соболезнующее письмо в управляемый монахинями санаторий в Белладжо на озере Комо, куда его отправили на поправку. Ответа я не получил. Я путешествовал, старел и, хотя теперь весь мир знал о моей гомосексуальности, вернулся к привычному одиночеству. В начале октября 1958 года Карло, которому врачи разрешили вернуться к своим обязанностям, пусть и в сильно облегченном виде, прислал мне телеграмму. В ней мне приказывалось провести с ним день в “Отель де Пари” в Монте-Карло. Его секретарь все устроит. Я готов был ослушаться приказа, поскольку уже был приглашен Его величеством королем Марокко на банкет и прием, устроенные в честь государственного секретаря США в Рабате. Но любопытство, стыд и даже чувство привязанности возобладали. Я полетел в Барселону, а оттуда — в Ниццу. Я ехал в такси по Корниш. Море было спокойное, небеса чисты, воздух ласкающий. В гостинице мне сообщили, что их преосвященство уже прибыли. Меня проводили в мою комнату, а затем в его апартаменты.
Карло было уже за семьдесят, он был благородно жирен, восхитительно безобразен и выглядел явно выздоровевшим. Одет он был в красную сутану согласно своему сану. Как я понял, он приехал один. Он предложил мне виски, редкий сорт “Старой смерти”.
— Мне сообщили, что казино забронировали какие-то приезжие нефтяные шейхи, — сказал он. — Я этого не понимаю. Вы что же, неверных уважаете больше, чем князя вашей собственной церкви? Тогда они позвонили и сообщили мне, что Его высочество Хуссейн ибн Аль-Хаджи Юсуф или как-то так почтет за высокую честь, если вы составите ему компанию. Значит, так. Сперва сыграем. А затем пообедаем. Тебя это устраивает?
— Сколько лет прошло с тех пор как мы здесь были? Сорок?
— Сорок. Тогда нас было трое.
— Да, трое. — Я почувствовал, что третье имя упоминать не следует, на нем лежит табу. — Как ты себя чувствуешь, Карло?
— Неплохо. Ты понимаешь, что близится момент истины?
— Ты имеешь в виду скорую смерть в Риме?
— Да, да, да. Помнишь, как перед войной в Монете мы говорили о греческой трагедии? Я вот только не помню, дошли ли мы до обсуждения термина “гордыня”.
— По-моему, нет.
— Выпей еще виски. — Он разглядывал меня, сидя в бархатном кресле. — Наливай сам, сколько хочешь. Ты худой. И старый. Сколько тебе лет?
— Шестьдесят восемь.
— Старый, а к тому, о чем я говорил, так и не пришел. — Он говорил загадками.
Откровения так и не было.
— Откровений человеческой низости было в избытке.
— Человеческого гадства, — неожиданно шутливым тоном заметил он. — Ползучей низости. Ты знаешь отчего я заболел?
— Я догадываюсь…
— Многие так считали. На самом деле это было изнурение самой тяжкой битвы за всю мою карьеру. — Его английский теперь звучал с куда более заметным британским акцентом, чем когда-либо прежде. Он теперь напоминал интонациями голос бывшего архиепископа Йоркского, хотя в отличие от последнего был не гортанным, а шел из живота. — В одной бедной семье в Новаре был ребенок буквально истыканный как сыр адскими созданиями. Только уймешь или утихомиришь одно из них, как на его место тут же приходит другое. У них были обычные дурацкие клички — Попо, Кадзо или Строндзетто[626]. Обычное дурацкое мелкое богохульство. Потом в один прекрасный день они все вдруг смолкли, как будто услышали в коридоре приближающиеся шаги своего строгого начальника. Я тоже стал ждать и вскоре услышал интонации настоящего хозяина. Очень начитан, знает множество языков, вежлив. Он цитировал проклятую статью с большой точностью. Он со скучающим видом проделал несколько фокусов по вызыванию духов. Он выключил электричество, а затем снова включил его, показав мне на потолке своего рода фильм о моей прежней жизни, сопровождаемый скверными запахами, за которые он извинился, сменив их затем запахами нашего сада в Горгонзоле. Он очень благочестиво читал слова обычной мессы и одновременно пожирал тело ребенка, на чьем лице застыла своего рода комическая улыбка.