— Это — другое, Кен, ты ведь, старый дурень, понимаешь, что это — другое. Все ради искусства. Бернард Шоу сказал как-то, что ради искусства можно даже заморить голодом жену и детей. Искусство превыше всего.
— Нет, нет, не превыше всего. — Я разлил чай по чашкам и поставил на стол банку консервированного молока и серый сахар военного времени. — Любовь превыше всего, вера, то есть, я хотел сказать — верность. Так кто же это? Я хочу знать, кто.
— Ты его не знаешь. Он часто бывает в книжной лавке, у него есть текущий счет. Великий коллекционер первых изданий Гюисманса[77]. Он знал Уайльда[78], по крайней мере, говорит, что знал. Намного старше тебя, разумеется.
— И богаче. Проститутка. — Помолчав, я добавил. — Шлюха. Ты понятие не имеешь о том, что значит любовь.
— О, имею, имею. Это значит — жрать рагу из солонины, или не жрать его и потом всю ночь страдать от голодных спазмов на узенькой койке, вдыхая аромат лука до самого рассвета. Знакомо, не правда ли? Похоже на “Рапсодию ветреной ночи[79]”, нет? Ну, — он посмотрел на меня с кокетством шлюхи, откинув голову, — мечтаешь немножко потрахаться на прощание, милый?
— Почему ты это делаешь? Почему?
— Возможно, для того, — торжественным тоном изрек он, — чтобы ты меня возненавидел. — Этот чай выглядит ужасно. Теплая кошачья моча. Одно ясно — больше никаких кувырканий субботними вечерами и никаких пахнущих луком случайных ночей. Мои дорогие отец и мать ничего не знают и ни о чем не догадываются. Осторожность, Кен превыше всего, верно? Ну, больше мне осторожность не понадобится. После бараньей ноги — кстати, надо спешить, а то придется есть ее холодной — я им скажу, что уезжаю. Да, уезжаю. Мы обычно ужинаем поздно, и отца сразу после начинает клонить ко сну. Ничего, это его разбудит.
Во время его монолога, я медленно, как старик, дошел до кровати, накрытой пестрым покрывалом, и сел на ее край. Чай остался нетронутым.
— Ты собираешься сообщить им, что будешь жить с другим мужчиной?
— О, да, они ведь столь наивны. Они будут думать: Ну, по крайней мере, он не будет жить в грехе с женщиной. Я им скажу, что мне надоело жить дома. Я хочу приходить домой, когда мне вздумается. И если они мне возразят, сказав, что я еще молод, слишком молод, я им отвечу: Да, молод, но не настолько, как некоторые убитые на Ипре и Сомме, черт побери. Сейчас, скажу я им, другие, новые времена. Двое мужчин, живущих в одной квартире в Блумсбери. Хотя, но это между нами, Кен, это не квартира. Это симпатичный домик полный книг и безделушек.
— Кто это? Я хочу знать, кто это.
— Ты уже спрашивал. “Определенная монотонность речи”. Какой негодяй-критик сказал это? Ах, ну да, это ведь был аноним в литературном приложении к “Таймс”, не так ли? Ну, последний поцелуй, и я должен бежать. Умираю с голода.
Итак, он оставил меня умирать с голода. Я лежал в постели, увлажняя слезами подушку. Потом закурил сигарету (я чуть было не написал: прикурил от зажигалки Али, с мальтийским крестом). Я не стал с ним целоваться на прощание, с мелкой шлюхой. Я мучился не столько от вероломства Вэла, сколько от несправедливости того, что, за неимением лучшего термина, называется сексуальным истеблишментом. Ничто не удерживает любовников мужского пола, хотя и женского тоже — ни потомство, ни инстинкт продолжения рода и семьи из поколения в поколение. Но мне ведь нечего было предложить жене или суррогатной жене — ни кола, ни двора. Цепи Справедливости гремели за окном, приняв вид поезда грохочущего в сторону Пикадилли. Мои заплаканные глаза остановились на конверте с письмом матери с адресом, выведенным фиолетовыми чернилами ее каллиграфическим почерком, с усеченной головой Георга V[80] на почтовой марке. Родина, тепло, окровавленные раненые в коридоре, мой добрый отец с окровавленными руками, безукоризненный английский моей матери с легким лилльским акцентом. Я вышел в мир и истекал в нем кровью.
XIII
В письме мать писала, что живут они неплохо, хотя сердце ее обливается кровью при виде растерзанной Франции. Еды у них хватало, поскольку жили они в сельской местности, и отец на манер ирландских сельских врачей охотно порою брал гонорары натурой: маслом и яйцами. Мой брат Том служил в санитарной части британской армии, расквартированной в казармах Бойса, прошел курсы обучения и получил чин капрала-инструктора химзащиты; не знаю, что это значило. Сестра Ортенс, названная так в честь матери, так же, как и я был назван в честь отца, только что отметила свое шестнадцатилетие, в честь чего была устроена вечеринка, насколько позволяли скудные военные времена. Отец Каллахан из церкви святого Антония в Сент-Леонард[81] получил известия из Дублина о том, что его кузену Патрику отказано в апелляции и что его ждет виселица за участие в пасхальном восстании. Мать выражала надежду, что я счастлив в Лондоне, и радость по поводу моего предстоящего приезда к ним на рождество. Если бы еще Тому дали увольнительную, но будем скромны в своих пожеланиях. Все это было написано аккуратным почерком фиолетовыми чернилами по-французски, отчего даже печальная новость о кузене отца Каллахана казалась чем-то далеким и литературным, и даже упоминание о масле и яйцах выглядело как цитата из “Un Coeur Simple”.[82]
77
Жорис-Карл Гюисманс (фр.
78
Оскар Фингал О’Флаэрти Уиллс Уайльд (англ.
80
Георг V (англ.
81
Сент-Леонардс-он-Си (или для краткости, Сент-Леонардс) является частью Гастингса, Восточный Сассекс, Англия.