Фильм назывался “Руква рожденная заново”. Джон показал мне его сам на шестнадцатимиллиметровом проекторе, принадлежавшем его кафедре.
Голос комментатора я узнал: Ральф. Его модуляции подействовали на мои железы, значит неправда, что огонь угас. И тут сам Ральф появился на экране в просторных ярких национальных одеждах, кивере из тигровой шкуры, кожаных жокейских сапогах, верхом на белом арабском коне во главе отряда туземной кавалерии, скачущего по травянистой равнине. Нам показали нефтяные вышки и серьезных чернокожих техников в серебристых строительных шлемах, изучающих чертежи: черный палец указывает, кивает черная голова. Показали и черный технический колледж с черными студентами в белоснежных рубашках и ладно скроенных брюках, рассматривающими сияющий макет электростанции. Отсталые племена деликатно учили: сидя на траве на корточках в набедренных повязках они сидели перед доской и внимали черному учителю в очках, говорившему им о необходимости их ассимиляции в новом прогрессивном государстве. Черные кинозрители от души хохотали, глядя черную кинокомедию. Показали и столицу с белыми коробками деловых зданий, футбольным стадионом, десятиэтажной гостиницей “Мансанга”. — Похоже, что дела у них идут неплохо, — сказал Джон. Комментарий Ральфа в куда более высокопарных выражениях утверждал тоже самое. Он также говорил что-то про свободу вероисповедания, когда показали черного муэдзина, призывно кричащего в голубые небеса, и чернокожих школьников, которых чернокожая монахиня в белом облачении вела в маленькую церковь с единственным звенящим колоколом. Ральф признал, что государство испытывает трудности: территориальные притязания соседей, отсутствие выхода к Индийскому океану, непомерные таможенные тарифы, которые приходится платить в порту Килва. Но все проблемы можно решить с помощью доброй воли и верного панафриканского духа. Появился и автор романа “Африка!”, улыбающийся мускулистый кандидат на Нобелевскую премию. И наконец, показали и самого великого Мансангу, приветствуемого любящим народом с прекрасными зубами, смеющегося в зале совета, инспектирующего войска верхом на вороном арабском коне, а Ральфа за ним следом на белом. Бодрая музыка небогатая мелодией, зато богатая ритмами труб и множества барабанов. Конец фильма.
— Да, — не вполне убежденно согласился я, — похоже, что дела у них идут неплохо. Пока нефть есть.
— А тем временем, — заметил Джон, — племена развращаются, теряют своих богов ради бога единообразия. — Помолчав, он добавил, — похоже, что и брат Дотти преуспевает. Поэт в роли деятеля.
— Поэт он никакой.
— Передайте мою горячую симпатию Дороти. Ну и матери, конечно.
Дороти, как я убедился, была весьма плоха. Она лежала в постели без сил, когда-то роскошные волосы поседели и обвисли, роскошная некогда блестящая кожа теперь цветом и видом напоминала слоновью, прекрасные глаза не просыхали. Я поцеловал ее с нежностью и состраданием, она обняла меня за шею исхудавшими руками.
— Как вы? — спросил я.
— По всякому. То отпускает, то снова находит. Мы только что слышали, как деверь Ортенс говорил о том, что боль нужно посвятить Богу.
В ногах ее постели стоял маленький телевизор, сейчас он был выключен. Ортенс сидела у постели, обняв рукой подругу, устремив единственный усталый глаз на меня.
— Постарел ты, Кен, — произнесла она.
— Да я и не отрицаю этого. Старый и одинокий.
Сама она не выглядела старой, только на шее появились морщинки. На ней была широкая синяя льняная юбка, блузка с неглубоким вырезом и бантом, короткий жакет с накладными карманами, бронзовые чулки. Туфли на высоких тонких каблуках он сбросила. Повязка на глазнице выглядела даже привлекательно: зеленая с миниатюрными голубыми розами. Волосы благодаря умелой краске сохранили цвет юности: голубые цветы просвечивали сквозь медовую лавину.
— Останьтесь у нас, — произнесла Дороти, — я имею в виду, насовсем. — И тут ее глаза снова наполнились слезами. — Нет, это было бы несправедливо к вам. Вам не нужно это видеть… о дьявол… — Ортенс обняла ее.
— Пока я не забыла, — сказала Ортенс, — звонил твой агент. Говорил что-то об экранизации одной из твоих книг. Он думал, что ты приедешь раньше. Он уехал на Мартас-Винъярд[652], вернется только в понедельник.
— О какой книге он говорил?
— О той, которую ты написал, когда я была еще школьницей. О Сократе. Я о ней совсем забыла. А когда он о ней упомянул, вспомнила.
— Сократ на экране. Что ж, дела не так уж плохи.
— Я и еще один звонок получила. От одного из братьев Кампанати.
652
Мартас-Винъярд (