Силы Земные [ЛП]

— Таким как был, Энн. Я теперь именно таков, каким представляет меня твоя дочь: все в прошлом, столетний дед и все прочее. Спасибо за ужин.

Я сухо поцеловал ее в узкий лоб.

Ортенс сидела в баре в своем тигровом полосатом домашнем халате. Она выглядела усталой и пила неразбавленный скотч с большим количеством льда.

— Она спит? — спросил я.

— Уснула примерно полчаса назад. Я сделала ей инъекцию РТб. Дозы приходится все время увеличивать. Она опять говорила о цикуте, а потом просила прощения. Я думаю, что насчет цикуты она права.

Я выпил рюмку бренди, на сей раз не благословенного христианскими братьями. Наливая его, я почувствовал слабое подобие боли, от которой страдала Дороти. Опухоль находилась в толстой кишке. Неоперабельная.

— Есть какая-нибудь современная замена цикуты?

— Я думаю, бутылка скотча и сто таблеток аспирина.

— Слишком неудобно. Да и Карло не одобрил бы. Ты, кстати, от него никаких вестей не получала?

— Ты имеешь в виду — по телевизору? Мы смотрели примерно пятнадцать минут, как он говорил о любви. Затем Дот сказала, что лучше давай посмотрим какой-нибудь старый фильм. Ну и посмотрели “Победить темноту” с Бетт Дэвис. Не самый лучший выбор.

— Я имел в виду нечто личное. Частное письмо или что-нибудь подобное. Он всегда был о тебе очень высокого мнения.

— Это изменилось с тех пор, как миланцы обнаружили, что у святого Амвросия были яйца. Нет, ничего я от него не получала и не жду. Пусть держится от меня подальше. За заказ я ему благодарна, как и за всякий заказ вообще. А скоро буду благодарна этим людям в Бронксвилле.

— Каким людям?

— В колледже Уилера. Они хотят, чтобы я у них преподавала историю искусств. Я у них однажды выступала с лекцией о скульптурной технике. Прошло неплохо. Мне необходима будет работа. Не ради денег, конечно.

— Бедная, бедная Дороти. Сколько ей еще осталось терпеть это?

— А сколько мне? Христос немного помогает. Но не думаю, что распятие было хуже рака.

— Ты думаешь, что Дороти решится, ну, всерьез попросить?..

— Она всерьез будет кричать. Серьезней просьбы, я думаю, не бывает.

— У меня бессонница. Доктора в Марокко не боятся выписывать лишних рецептов. У меня в сумке сто коричневых таблеток. Я знаю, что этого достаточно. Бедняге Джеку Таллису в Танжере хватило и тридцати пяти, чтобы отчалить. И не из-за рака, из-за несчастной любви. Я тебе их оставлю. Когда имеешь их наготове, как-то легче оттягивать и оттягивать до тех пор, когда оттягивать уже некуда. Тебе бы самой поспать надо. Тебе никакие таблетки не нужны.

— Она проснется через час. Или раньше. Мне нужно быть наготове. Я утром поспала, когда приходила медсестра с двухчасовым визитом. И завтра снова посплю. Мне не требуется много сна. Буду спать, пока звенят колокола и Карло вещает телекамерам о любви и мире. — Помолчав, она сказала. — Прости меня за Ральфа.

— У Ральфа все в порядке.

— Нет, я имею в виду тебя и Ральфа. Это ведь была моя идея, в конце концов.

— О, какое-то время все было хорошо. Но я старый, тощий, да еще и кожа цвета проклятых. Это не могло длиться дольше. У таких как я никогда не бывает надолго.

— Хорошее заглавие — “Цвет проклятых”, — сказала она. — Для Джеймса Болдуина или Ральфа Эллисона или другого приятеля Ральфа где-то там. Тут в Центральном парке случилось ужасное дело. Белого мальчика затащили в кусты возле памятника Гансу Андерсену и отрезали ему яички. Он пошел пописать в кустики, а его мать все удивлялась, что он там так долго возится. А этот чертов Карло вещает о новой эре любви и терпимости. Иди-ка ты спать, Кен. И пусть сны твои будут о любви и терпимости.

На следующее утро я обнял бедняжку Дороти, я знал, что это в последний раз. Она тоже это знала и рыдала, прижавшись ко мне. Последние прощальные визиты: последний сеанс в кино, последний ланч в бельгийском ресторане на Вест Сорок четвертой улице, последний взгляд на крокусы в Центральном парке, последний обед, приготовленный на ее собственной кухне, последний взгляд на Кена Туми, старого, высохшего, но ужасно здорового. Я обнял Ортенс с любовью и болью, оставил, не сказав ни слова, пузырек с барбитуратами на обеденном столе и пошел ловить такси в аэропорт Ла Гуардиа. Я успел на полуденный рейс в Оклахома-сити.

Память меня подводит, поездки по американским университетам слились в моем сознании с американской миссией Карло, о которой я рассеянно узнавал из газет и с экранов гостиничных телевизоров. Не знаю, справедлив ли я к этим временам и потенциалу церковного обновления, ассоциируя этот свой трансконтинентальный тур (отнюдь не последний) с причудливыми инновациями как ритуального, так и доктринального характера, которые благословляли его сильные толстые руки. Было ли это в колледже Рокхерст в Канзас-сити, где я видел мессу, чья литургия была заимствована из поэмы Ковентри Патмора “Ангел в Доме”[660]. Было ли это в пенсильванском городке под нелепым названием Калифорния (назван так за давно исчерпанные шахты), где я видел мессу в стиле рок с гитарами и ударником и хором певшим:

660

Ковентри Патмор (Coventry Kersey Dighton Patmore), поэт и критик, родился 23 июля 1823 года в Эссексе. Он получил частное образование, был очень близок с отцом, унаследовав от него литературные способности и страсть к творчеству. Поначалу Патмор хотел стать художником, затем начал писать стихи, после увлёкся наукой. Однако вскоре Патмор возвратился к своим литературным занятиям, вдохновлённый успехом Альфреда Теннисона, и в 1844 году издал небольшой сборник стихотворений. Обеспокоенный плохим приёмом у публики своих стихов, он скупал и уничтожал остатки этого издания. Однако друзья убедили его продолжать писать, и благожелательной критикой способствовали развитию его таланта. О его творчестве хорошо отозвался Данте Габриэль Россетти, и таким образом Патмор оказался вовлечённым в движение “прерафаэлитов”, отдав стихотворение “Времена года” в их журнал “Микроб”. В 1846 году Патмор получил должность помощника библиотекаря в Британском Музее, пост, который он занимал в течение девятнадцати лет, посвящая всё свободное время поэзии. В 1847 году он женился на Эмилии Кэмбэруелл, а в 1854 году появилась первая часть его лучшей поэмы “Ангел в Доме”, посвящённой своей жене, любовная тема которой был продолжена в поэмах “Обручение” (1856), “Навеки предан” (1860), и “Победа Любви” (1862). В 1862 году Патмор потерял жену, которая скончалась после длительной и вялотекущей болезни, и вскоре после этого принял католичество. В 1865 году он женился на Мэрианн Билес, а в 1877 году появилась его поэма “Неизвестный Эрос”, который бесспорно является самой прекрасной его поэмой. Его вторая жена умерла в 1880 году, и Патмор женился в третий раз на Гарриет Робсон. Каждый раз он женился по любви, и его семейная жизнь проходила в счастье. Последние годы жизни Патмор провёл в Лимингтоне, где умер 26 ноября 1896 года. Его друг, поэт-лирик Фрэнсис Томпсон сказал, что Патмор был “самым большим гением столетия”. Тривиальный реализм повествования “Ангела в Доме” привлек множество читателей, но в то же самое время затенил блеск более важной составляющей его поэмы. Подлинное достижение Патмора состояло не в описании приключении Гонории и ее супруга, но в великолепии философских эпизодов, в которых психология любви выражена совершенно новым, прекрасным языком. Среди известных стихотворений Патмора — “Игрушки”, “Прощание”, “Коль был бы мёртв”, “Отъезд”.