Я не видел балетной мессы в Чикаго со священниками в трико (Ортенс оказалась пророчицей, изобразив на своем барельефе яйца), но зато я был приглашен на народную мессу в Айова-сити, где в виде причастия раздавали горячие буханки хлеба прямо из печки, а в качестве крови христовой — яблочную водку (это что, нарочитое издевательство над Трентским собором? Трентский собор[661] уже не имеет значения?) В Боулинг Грин, штат Огайо или в Каламазу в Мичигане была массовая исповедь под открытым небом со священником в пестром костюме, красной рубахе и галстуке-бабочке, похожем на яичницу-глазунью. Ну, в Америке с ее традициями крикливой религиозной пошлости, в такое еще можно поверить. Но неужели такое же творится и в Мексике, Перу, Гватемале? Священник средних лет в поношенном немодном черном облачении сказал мне в миннеаполисском баре, что он уже сам не может понять, где он, черт побери, находится.
— Ну вот, например, Бог, — говорил он. — Раньше у меня было довольно ясное понятие о Боге. А теперь все эти новые теологи говорят, что Бог внутри, а не там, наверху, или что он есть безличная ноосфера и что антропоморфный образ устарел. Три нелика единой неантропоморфной ноосферы. Нечто наше сущее где-то, да что-то там чье-то.
— Чистое хорошо освещенное место, — ответил я. — Вот и все, чего ему хочется. Вы ведь противитесь великому открытию.
— Открытие означает размывание границ. Святой отец, говорит архиепископ Бостона, я все забыл, кроме грошового катехизиса. А я даже и его забыл, отвечает Его святейшество. Давай про все забудем, кроме любви, иди ко мне, братишка. Это ведь совсем не противоречит всей этой чуши про ноосферу.
Раздраженным тоном он попросил у официантки в мини-юбке и с пышным полуоткрытым бюстом принести вторую порцию неразбавленного виски. Пьющий поп.
— Теперь у нас и монахини так одеваются, — сказал он. — Священники смазливые появились, прости Господи. Слава Иисусу, хоть я не смазлив.
— Церковь, — сказал я, — идет навстречу людям.
— Бордель, — ответил он, — идет навстречу клиентам.
Ну, это вы слишком, подумал я. Христос говорил на языке своих слушателей. Как один тюремный капеллан в графстве Эри, штат Нью-Йорк, читавший двадцать третий псалом так: “Босс подобен Надзирателю за условно освобожденными. Он заставляет меня играть честно и иметь чистую совесть. Он направляет меня по верному пути, чтобы у меня была отметка о примерном поведении, и это его радует”. Я это слышал сам. Воспринималось очень хорошо. Бог — он реальный пацан, мэн. Этим детям невдомек было, что значит — пастырь. А уж Господь — это что-то из старого кино.
Карло обратился и к черным в Гарлеме. Он не пользовался их жаргоном, но они его отлично поняли. Выступал он при неярком весеннем солнце в околотке, застроенном изглоданными крысами трущобами неподалеку от 125-ой улицы.
— Во-первых, — начал он, — позвольте мне сказать вам, кто я таков. Я — итальянец из Италии, а не с Мюлберри-стрит. Из большой Италии, не из маленькой. К мафии я никакого отношения не имею. Я — белый, это, понятное дело, свидетельствует против меня. Но ничего с этим поделать не могу. Это же дело случая, счастливого или несчастного — решайте сами. Можете винить в этом моих родителей, если сумеете их найти. Я их никогда не видел и не знал. Я с самого рождения был сиротой, меня усыновили. А теперь я — папа, то есть глава христианской церкви. Я только не хочу, чтобы вы теперь стали думать, что папа всегда должен быть белым. Не должен. Первым папой был святой Петр, он был довольно смуглым евреем, нищим рыбаком, у него даже гривенника на чашку кофе не было, когда Иисус взял его в ученики. Да и Иисус был довольно темнокожим, не черным, но загорелым. Это ведь не церковь белого человека, и если сейчас во главе ее находится белый, так это просто случайность. В следующий раз, кто знает, возможно и черный станет папой. Или желтый. Цвет кожи, в конце концов, большого значения не имеет, важно какого цвета душа. И давайте не будем говорить о черных и белых душах. Лучше давайте поговорим о грязных, склизких, вонючих душах и о чистых, сияющих, без единого пятнышка. О пыльных тачках и “кадиллаках”, если хотите. Если душа грязна, кто в этом виноват? Вы знаете, кто. А теперь послушайте меня. Дьяволу легче всего помыкать невежественными, обездоленными, бесприютными, безработными. Потому и не будет у нас истинной религии до тех пор, пока не избавимся от мерзости запустения, голода и безработицы. Я приехал сюда, в Америку, по многим причинам. Но главное, зачем я здесь, это — пробудить перемены в сердцах. Ваш народ страдал от рабства. Вы, дети рабов, страдаете от несправедливости. Вы страдали слишком долго. Это все должно измениться. Вы все еще находитесь в Египте под бичами фараона. Я стою здесь и призываю голосом Моисея. Я не прошу: “Отпусти народ мой!”, нет, я кричу:
661
Тридентский собор — XIX (по счёту католиков) вселенский собор, открывшийся 13 декабря 1545 года в Тренте (или Триденте, лат. Tridentum), в соборном комплексе, по инициативе Папы Павла III, главным образом в ответ на Реформацию, и закрывшийся там же 4 декабря 1563 года, в понтификат Пия IV. Был одним из важнейших соборов в истории католической церкви, так как он собрался для того, чтобы дать ответ реформационному движению. Считается отправной точкой Контрреформации. На соборе, помимо прочего, произошло подтверждение Никейского Символа веры, латинского перевода Библии («Вульгаты»), принятие второканонических книг в Библию и Тридентского катехизиса. Большое место было уделено таинству Евхаристии. Всего было принято 16 догматических постановлений, покрывших большую часть католической доктрины. Число Отцов собора (епископов и прелатов с правом голоса), участвовавших в его работе, колебалось: на первой сессии присутствовали 34, а на двадцать пятой и последней — 215. Им помогали теологи-консультанты, среди которых были знаменитые доминиканцы Катарино и Сото, иезуиты Лайнес и Сальмерон. Были также приглашены протестантские богословы, но они отказались принять участие в дебатах.