— Леопольда Блума, — сказал он мне однажды в баре возле набережной Круазет. — Мне ее только недавно предложили.
— Боже, — сказал я, — это поразительно. Я как раз думал абсолютно о том же… Фильм по “Улиссу”? Сэм Голдвин[669] хотел его снять, знаете ли. Джойс хотел, чтобы в нем сыграл Джордж Арлисс[670]. Но да, и вы… Но он ведь не даст сборов, — добавил я.
— Я книгу не читал, хотя и слышал о ней. Нет, это бродвейский мюзикл под названием “Цветы Дублина”. Мне сперва послышалось Люблина, но нет, Дублина. Мне необходимо выучить ирландский акцент.
— Мюзикл?
— Говорят, что “Коэны и Келли” и “Ирландская роза Аби” имели большой успех. Полагают, что и это пройдет хорошо. Хорошо снова вернуться на сцену. Мне кажется, вы знаете автора музыки. Я с ним встречался в Ментоне вечером в прошлое воскресенье. Он сыграл мне пару песен. Вот, послушайте, если я верно помню слова.
И он запел, выбивая ритм на столе:
— Вы имеете в виду Кампанати?
— Да. Как акцент, звучит подходяще?
— Значит, он забросил синтезатор Муга и птичье пение. Хорошо. Это спасет ему жизнь. Хотя спасать ее и не стоило бы.
— Сцена на мосту поется так:
— Трудновато такое спеть. Автор либретто — молодой человек из Нью-Йорка Сид Тарнхельм. А акцент подходящий?
— Акцент вполне хорош. Ну что ж, надо теперь идти смотреть этот перуанский кошмар.
В вестибюле “Пале” я встретил своего калифорнийского агента, только что прибывшего, в малиновой рубахе разрисованной изображениями героев греческих мифов. Глаза агента были скрыты от публики Золотого побережья темными очками, такими же нахальными золотыми зеркальцами, какие любил носить тот, которому скоро предстояло вмешаться в мою жизнь. Нос похожий на клюв попугая нелепо торчал из брылий щек. Звали его, даже теперь трудно поверить в это, Лев Трапеция. Протянув ко мне руки, он сказал:
— Кен, дитя мое. Ты прекрасно выглядишь.
— Стар стал, — ответил я.
— Да, но только старики и прекрасны. А ты, детка, задумайся над этим, — обратился он к сопровождавшему его очаровательному длинноногому темноволосому ничтожеству в льняных шортах. Затем снова ко мне. — А они ведь приняли последнюю версию этого, как его, Геракла.
— Сократа?
— Ну да, его самого. Собираются осенью приступить к съемкам. Сценарий написал некий Ригли.
— Боже милостивый.
— Главную роль дали какому-то греку по фамилии Лиллипутопис или как-то так, у них такие странные фамилии. Источник денег на эту постановку довольно загадочен, но платят они будь здоров, не жук чихнул, как говорится. Ты идешь туда?
— Должен. C'est le boulot.[671]
— Они свою студию назвали “Педофилия Продакшнз”. Филадельфия, что ли? — спрашиваю я их. Ну и тут они мне по буквам разъяснили. А где это? — спрашиваю я.
— О Боже милосердный.
— А что это за фильм, на который ты идешь? Это с обнаженной Бардо и дрессированными морскими львами?
— Это перуанский фильм. Есть что-то общее между перуанцами и морскими львами. Подумай об этом, Лев. Пока.
На следующее утро мы смотрели квебекский фильм “Et Patati et patata”[672]. Французские члены жюри стали возмущаться тем, что не понимают ни канадского французского диалекта, ни английских субтитров. Я возмутился и сказал им, что это, всего-навсего, нормандский диалект восемнадцатого века. Просмотр остановили и принялись искать синхронного переводчика. В конце концов пришлось мне переводить. С пересохшим ртом и пульсирующей головной болью я доковылял до вестибюля “Карлтона” в обеденный перерыв; афиши (ДЕЙСТВИТЕЛЬНО! СЕЙЧАС! В ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ РАЗ!) резали мне глаз. Чья-то слабая рука тронула меня за рукав. Лицо показалось мне знакомым. Я насупился, пытаясь вспомнить, кто это.
— Буколо, — ответил он. — Джимми Буколо. Профессор Буколо. Мы с вами знакомы.
— Вы же, — сказал я, — должны сейчас быть в Африке.
669
Сэмюэл Голдвин или Голдуин (
670
Джордж Арлисс (англ.