— Мне не позволили их видеть, только лица, видите ли. Я думаю, что тела были изуродованы. У них нет винтовок, только ножи и тесаки. У вас не найдется горячего чаю с мятой? Единственное, что может успокоить мой желудок. Вы сделали бы мне большое одолжение, если бы… если бы…
— Чай найдется, но мятного нет. Тут вам не северная Африка. Французы не любят мятного. Я вам закажу. А затем мне нужно идти. На просмотр фильма.
— Куда? Куда вам надо идти? Вы хотите сказать, что после всего, что я вам… вы можете?.. — Его понятия о приличиях, полученные на Мюлберри-стрит, были потрясены до основания. — Боже мой, после всего этого — идти в кино…
Я заказал ему чаю по телефону. — Работу никто не отменил, — сказал я. — Я обязался ее выполнить и я ее выполняю. А что вы собираетесь делать?
— Если вы позволите, я немного передохну у вас. Одну ночь, если вас это не побеспокоит. А затем попробую из Ниццы добраться домой. Я оставлю эти вещи у вас, — он рукою указал на два чемодана. — Когда вернусь домой, я сразу же позвоню в Сент-Луис. А вы можете известить мать Джона.
— Почему я? И что мне делать со всем этим багажом?
Он даже разинул рот, пораженный моим суровым тоном.
— Вы же его дядя. Его ближайший родственник. Я имею в виду, ближайший ко мне в данный момент. Я имел в виду, что вы же живете на том же континенте, хотя сейчас вы в Европе. Я хочу сказать, что же, черт побери, я могу сделать; послать телеграмму со словами “Джон мертв”?
— Вы ведь полетите в Нью-Йорк. Вы можете сообщить ей это лично.
— Не могу, не могу, не могу!
— Ну ладно, — сказал я, вздохнув, — обед я уже пропустил. Придется перехватить сэндвич или еще что-нибудь. Внизу, в баре. Оставайтесь здесь. Отдохните. Хотите снотворного?
— У меня есть. От него только кошмары мучают. Не могу спать. Просто полежу тут, если позволите. О Боже, желудок болит. — Он схватился за живот.
Фильм, который я вынужден был смотреть в тот день был скверно снятый бразильский под названием “Os Cidadaos”[674] о жизни городского дна в Рио, с положенной дозой бессмысленного насилия в ярких попугайских красках. Я слышал, как французские журналисты восклицали “гениально!” при виде особо грубых кинематографических клише. В голове моей стояла отчетливая сцена зверского убийства Джона и Лоры. Она стала частью какого-то другого фильма полного сцен насилия в экзотических местах, она была наполовину очищена до уровня скверного искусства, что отчасти помогало, со временем она сольется в сознании с какой-то мерзостью, которую меня заставили в качестве члена жюри смотреть в Канне, название и сюжет забылись, осталась только эта сцена, снятая со страшной убедительностью, все равно клише, пусть и гениальное. Когда мы, шатаясь, вышли на огромную залитую солнцем набережную из темного уютного кинозала, где только что на экране мелькали обнаженные тела и раздавались пронзительные вопли, я понял, что я должен сделать.
Я вернулся в свой номер в “Карлтоне” и застал Буколо за секретером, поглощенного писанием. Он поглядел на меня с безумной ясностью и произнес:
— Я делаю это. Я пишу письма. Я им все изложу как было.
— И матери Джона?
— Я должен. Это — мой долг. Я ведь возглавлял экспедицию.
— Не делайте этого. Я сам этим займусь.
Я разыскал в телефонном справочнике департамента Приморских Альп адрес Доменико: бульвар Гараван, 22, и заказал такси в Ментон.
— Я еду, — сказал я, — к отцу Джона.
— Вы имеете в виду, к его подлинному отцу? Вы разыскали его подлинного отца?
— Что, черт побери, вы имеете в виду, говоря о подлинном отце? Нет никаких подлинных отцов, есть только законные. Матери — другое дело, матери — куда уж подлиннее.
— Значит, я не должен ей писать?
— Позднее, гораздо позднее.
Стоял роскошный ранний вечер, идеальный для приморского гуляния. Шофер в униформе оказался болтливым, играющим тяжелыми плечами и толстой короткой шеей. Он был настоящим любителем кино, а Каннский фестиваль не имеет никакого отношения к настоящему искусству, сплошная коммерция, торговля телом, полюбуйтесь-ка на этих кинозвезд, выставляющих свои голые телеса на всеобщее обозрение, трахающихся с жирными арабскими евреями. Мы промчались сквозь Монако, он это княжество бичевал за то, что оно разбогатело на человеческих слабостях, знаете, у Достоевского есть книжка про страдания игрока, из нее бы получился отличный фильм. Наконец, он высадил меня на бульваре Гараван в Ментоне, который итальянцы, как он сказал мне, называют Ментоне и считают своей собственностью. Прикажете подождать? Да, подождите меня.