XIV
От станции в Баттл до дома на Хай-стрит, где жили родители и где находился хирургический кабинет отца, я дошел пешком. Дом находился по соседству с монастырем. Позади меня шагах в двухстах шел носильщик, окончивший смену, и напевал:
Я прибыл. На дверном молотке висел венок из остролиста. Я постучал и слегка укололся об него. Затем послышался топот моей сестры Ортенс и ее радостный голос: “Это он, я знаю, это он!” И тут же я попал в объятия и аромат родного дома.
Запах, запах тех времен. Я всегда дорожил памятью о запахах разных мест и эпох. Сингапур — запах горячих кухонных полотенец и кошачьей мочи. Москва — запах неимоверных размеров несмытого дерьма в уборных и дешевого табака. Дублин — запах жареного кофе, который, на самом деле, оказался запахом жареного ячменя. Весь 1916 год пахнул душными комнатами, нестираными носками, окровавленной солдатской униформой, затхлой гражданской одеждой, пропотевшими подмышками ветхих женских платьев, маргарином, дешевыми сигаретами набитыми мусором пополам с табаком, полами, метеными мокрым чайным листом. Можно сказать, это был очень неамериканский запах. В доме отца, правда, пахло доброй англо-французской семейственностью с легкой примесью нейтрального запаха хирургического кабинета. Войдя, я уловил легкий аромат оставшегося с обеда окорока с чесноком и сахарной глазурью, заглушавший едва уловимые запахи кокаина и закиси азота из отцовского кабинета. Мир кухни и мир хирургии венчал общий аромат гвоздичного масла. От матери пахло красным вином, как от священника с причастием, и слегка — одеколоном.
— Вот так сюрприз, чудесный сюрприз, — сказала обожавшая меня Ортенс. — Ты ведь говорил, что не сможешь приехать до двадцать первого.
— Я получил мамино письмо сегодня днем. И подумал: а почему бы не сегодня? Ничто не держит меня в Лондоне. — У меня защипало в глазах.
— Одиноко, одиноко тебе там, — произнесла мать своим глубоким контральто. Отец в шерстяной домашней куртке, с цепочкой карманных часов на все более заметном животе стоял поодаль и застенчиво улыбался. Мы находились в гостиной, где в камине горели дрова из грушевого дерева, отчего в доме создавался дополнительный аромат, источник которого я вначале не мог найти. Ортенс, находясь дома на рождественских каникулах, украсила комнату бумажными гирляндами, венками из остролиста, омелы и плюща. В углу стояла рождественская елка с еще незажженными свечами.
— С днем рождения, хоть и с запозданием, — обратился я к Ортенс, протянув ей сверток, который я извлек из сумки.
— Книга, я уж знаю, — несколько разочаровано, но не зло вымолвила она. — Как всегда, книга.
— Чем богат, то и дарю. — ответил я. — Мне их присылают для рецензии. Но главное ведь, как говорят — внимание.
Подарком Ортенс было новое издание “Дневника незначительного лица”[97]. В те дни нам необходим был хоть какой-нибудь повод посмеяться, пусть и над нравами ушедшего викторианского века. О, конечно, был еще и У. В. Джейкобс[98], был и П. Г. Вудхауз[99], но их юмор был слишком тонким, с несколько извиняющимися нотками, как бы защищающимся от обвинений в эскапизме.
— Ты, наверное, с голоду умираешь, — заметил отец. Я покачал головой, не решаясь заговорить. — Может быть, дать ему кусок холодного окорока? — обратился он к матери. Я решительно замотал головой. Мать окинула меня оценивающим взглядом своих печальных карих глаз. Женщина, она замечала куда больше, чем отец. Мне бы хотелось сохранить в памяти ее образ, но все, что я запомнил, напоминает снимок из журнала мод того времени — длинное коричневое платье с низкой талией без всяких намеков на фривольность (в те времена, когда именно фривольность была позарез необходима, а не страшное безразличие политиков и военных); нить жемчуга, доставшаяся ей от тетки Шарлотты, мягкие седеющие каштановые волосы убранные в высокую прическу.
97
“Дневник незначительного лица”
98
Джейкобс, Уильям Ваймарк (англ.
99
Сэр Пэлем Грэнвил Вудхауз (англ.